— А после я, очевидно, забыл их у Авроры, — продолжал размышлять я. — Ведь от нее я уехал в такси. И, возможно, перед самым уходом вдруг вспомнил, что из дому вышел без галош.
— Это мы еще проверим, — усмехнулся Харалд. — Людям никогда нельзя верить на слово. Даже когда показания дает собственный брат.
— Значит, это не убийца пришел в университет без галош, — простонал я. — Без галош пришел я сам.
В палату вошла сестра и поставила на столик вазу с цветами. В тот же миг в дверях появился Бюгден. Мне показалось, он смотрит на меня с насмешкой.
— Мне бы выскочить на минутку купить сигарет, — пробурчал я.
— Понятно, — ответил он и ухмыльнулся. Потом повернулся к Харалду. — По-моему, я знаю, где они.
И оба тотчас вышли из палаты. Мне показалось, что они куда-то торопились.
— Они, — пробормотал я. — Кто они?
— Попытайтесь заснуть, — сказала сестра.
Я попытался, и мне это удалось. Это был единственный способ не думать о том, что произошло.
Ехал я не слишком быстро. Как в любой другой день, когда, немного недоспав, выбирался из дома, чтобы покататься на лыжах. Сегодня был прекрасный день, словно специально для лыжных прогулок. Сияло солнце, синело небо, и слегка поскрипывал снег. Озеро Экольн, наверное, уже успело замерзнуть. Ребята на пару лет моложе меня в такие дни всегда удирают из школы. Я вспомнил о том времени, когда тоже удирал из школы и либо играл в футбол, либо ходил на лыжах.
Голова была тяжелая, желвак на шее побаливал. Я достал сигарету и включил радио.
У забора стояло темно-красное «порше», модель 1959 года. Солнце рассыпало искры по покрытому лаком металлу. Издали оно казалось кровавым пятном в бескрайней снежной пустыне. Вокруг не видно ни души. Я остановил свой «крайслер» возле «порше» и вышел из машины. Потом достал лыжи, положил их на плечо и подошел к крыльцу. Там уже стояла пара лыж, прислоненная к стене. Я поставил рядом свою пару и поднялся на крыльцо. В доме никого не было. Я вернулся в комнату отдыха, которая выходила окнами на юг. Там стояло несколько диванов, кресел и столов. Мебель была низкая и удобная. У стены я увидел камин, выкрашенный в белый цвет. Но побелка уже немного загрязнилась. На каминной полке стоял аквариум, в одном углу — старый приемник, который, видимо, не работал, а в другом — старое пыльное пианино. Комнату заливали солнечные лучи, в ней было тепло и уютно. Я подошел к окну и выглянул во двор. Он сидел в кресле спиной ко мне. Несколько секунд я смотрел на него, потом вышел из комнаты.
Он сидел, откинувшись на спинку кресла, широко расставив ноги. Как и в прошлый раз, он был в замшевой куртке и серых лыжных брюках. Шея была небрежно повязана шарфом. Я сразу увидел, куда пришелся мой удар. Его левая бровь основательно вспухла. Я взял из комнаты кресло и поставил рядом. Он поднял голову.
— Это ты?
Потом он закрыл глаза и снова откинулся на спинку кресла. Да, кому же еще быть, как не мне? Мое появление не особенно его удивило. К тому же он назвал меня на ты, как старого приятеля. Я сел в кресло, откинулся на спинку и вытянул ноги. Мне ничего больше не оставалось, как сидеть и ждать. Должен же он, наконец, заговорить!
Солнце налило немилосердно, и у меня снова разболелась голова. «Пожалуй, мне удастся загореть, пока я здесь», — подумал я. Мы сидели молча минут пять.
— Чудесный день, — сказал он, наконец.
Мы снова помолчали. Сегодня он был не слишком разговорчив.
— Ты уже ходил сегодня?
— Еще нет, — ответил я. — Я только что приехал.
— С Ульрикой?
— Нет, один.
Я сделал короткую паузу.
— Я приехал встретиться с вами.
— Правда?
И это тоже его не удивило. Мои слова поразили его так же мало, как и мое внезапное появление. Казалось, нет ничего особенного в том, что я приехал в Ворсэтра только для того, чтобы встретиться с ним. Он не спрашивал, зачем мне нужно с ним встретиться. Возможно, предчувствовал, что будет дальше.
— Здесь дышится удивительно легко и свободно, — сказал он. — Только надо приезжать сюда до того, как солнце растопит снег, и понаедут лыжники. Тогда весь этот простор словно принадлежит тебе одному.
— Не слишком ли много для одного?
Но он меня не слушал.
— Ты бывал в горах?
— Случалось.
— Самое потрясающее там — это воздух и безмолвие. Сотни километров воздуха и никем не нарушаемое безмолвие. Великое безмолвие.
Воцарилась тишина.
— Там я счастлив, — сказал он, немного помолчав.
— А с Мартой Хофштедтер вы были счастливы? — немедленно спросил я.
Он помолчал и не спеша, ответил:
— Человек бывает счастлив по-разному. В горах — это одно счастье, с Мартой — совершенно другое.
— Но счастье в горах, пожалуй, надежнее!
Он ничего не ответил.
— Ибо это счастье вечно! — с вызовом добавил я.
Мы снова замолчали. По-прежнему сияло солнце. Перед нами расстилалось бескрайнее белое поле. Чуть дальше темнела роща, между голыми стволами виднелось озеро. Его уже сковало льдом. Лишь на самой середине чернели полыньи.
