Я поднялся и долго смотрел на него, жадно хватая ртом воздух. Все лицо его было залито кровью. Там, где он лежал, снег стал красным и липким. Я постепенно успокоился. Наклонившись над ним, я увидел, что изувечил его до неузнаваемости. Губы были разбиты. Один глаз заплыл. Он лежал неподвижно, а из носа текла струйка крови. Я расстегнул крепления на его ботинках, уложил его на лыжи и потащил обратно в Ворсэтра.
Голова раскалывалась от боли, снег искрился и сверкал на солнце, обжигая глаза. Я уже знал, что сделаю после того, как отвезу его в город. Я приеду домой, разденусь, приму теплый душ, надену халат, сварю себе несколько яиц всмятку и напьюсь виски. Потом приму снотворное, лягу и засну лет на сто.
Но возле лыжного павильона меня поджидали полицейские. Их собралась целая уйма. Они стояли и смотрели, как я подхожу. Впереди стоял Харалд Бруберг. Он озабоченно поглаживал пальцами нос. Рядом монументально возвышался Бюгден. Вид грозной черной толпы на ослепительно белом снегу ничего хорошего не предвещал.
Харалд вернулся около часу дня. Я вопросительно посмотрел на него. Он выпятил нижнюю губу, слегка опустил уголки губ и кивнул. Нельзя сказать, чтобы Харалд был в приподнятом настроении. Он подошел к окну, заложил руки за спину и посмотрел на улицу.
— Он признался?
— В общем, да. Мы еще не успели допросить его как следует. Турин его основательно отделал. Он лежит в соседней палате.
— Бедный Эрик, — вздохнул я.
Мы оба замолчали. Я думал об Эрике Бергрене. Теперь все кончено. Не будет больше уютно потрескивающего огня в камине на Эстра-Огатан. Не будет лыжных прогулок в окрестностях Ворсэтра морозным зимним утром. Не будет головокружительных виражей на маленьком темно-красном «порше». Не будет ничего.
— Теперь он сломлен. Сломлен навсегда.
— Надо было раньше думать о последствиях, — глубокомысленно изрек Харалд.
— Едва ли он действовал по заранее обдуманному плану.
— Он утверждает то же самое. Но тогда почему он носил в кармане яд?
Я закрыл глаза и почувствовал, что мне безумно хочется курить.
— Возможно, он сам хотел отравиться. А потом вдруг решил, что гораздо разумнее отравить Манфреда Лундберга.
— Возможно, ты прав, — согласился он. — Марту Хофштедтер он, видимо, задушил в приступе паники.
— Она заметила что-то подозрительное?
— Да, как он обменялся с Лундбергом чашками, — подтвердил Харалд. — Яд он положил в свою, но кофе налил сначала Лундбергу, а потом взял его чашку себе. Лундберг же взял чашку Бергрена с ядом. Фру Хофштедтер, наверное, подумала, что это типичная профессорская рассеянность.
Марта кое-что знала. Манфред кое-что знал. Говорят, знание — сила. Но тут знание стало причиной их гибели. Знать или жить? Можно ли осуждать знание? Нет, осуждать можно только злоупотребление знанием. А ни Марта, ни Манфред никогда не употребляли свои знания во зло людям.
— Фру Хофштедтер, — продолжал Харалд, — сидела напротив Бергрена. Остальные в это время обсуждали вопросы методологии. Едва ли ей было это особенно интересно. И ей ничего не оставалось, как наблюдать за тем, что происходит. А на кого ей было приятнее всего смотреть? Разумеется, на своего нового возлюбленного, который сидел напротив.
— Но Эрик намекал, что она уже нашла кого-то другого!
— Да, намекал, — угрюмо согласился Харалд. — Потому что ему это было выгодно. Но у нас нет ни единого факта, который подтверждал бы эту версию. Доцент Хофштедтер настолько ревнив, что подозревал каждого встречного по малейшему поводу и совсем без повода. Вероятнее всего, Бергрен и фру Хофштедтер до последнего дня оставались в близких отношениях.
— Когда ты впервые заподозрил Эрика? — спросил я.
Он задумался и потер нос.
— В общем, после разговора с тобой.
— Со мной?
— Да. Ты сказал, что Лундберг хотел поговорить с Эриком о книге, которая у Лундберга была с собой. Но в портфеле Лундберга не было никакой книги. Не осталось книг и в семинарской аудитории. В «Альму» Лундберг спустился без портфеля. Если же у него все-таки была какая-нибудь книга, либо он сам ее отдал, то либо ее забрали из портфеля. И первое, и второе могло произойти только в преподавательской, где оставался портфель. А книга — это работа Винцлера о понятии причинности. Ведь Бергрен посвятил свою работу той же проблеме.
Он замолчал, и на губах его мелькнула ироническая усмешка.
— Не думай, что я совсем не разбираюсь в терминологии цивилистики. Когда юрист пишет о проблеме тождества, значит, речь идет не столько о тождестве, сколько о причинности. Кстати, вопросы причинной связи в неменьшей степени интересуют и нас, криминалистов.
Харалд снова заходил по палате.
— А теперь история с галошами, — продолжил он. — Галоши связали воедино покушение на убийство Лундберга и убийство фру Хофштедтер. Убийцу, очевидно, следовало искать среди тех, кто присутствовал на следственном эксперименте. Ибо это единственное место, где он мог надеть галоши Лундберга.
Харалд немного помолчал и взглянул на меня.
— Разгадать тайну галош мне тоже помог ты.
Я сделал все, чтобы не покраснеть.
