Приходил Сильвестр. Качал головой. Разглядывал на просвет мутноватую урину в колбе, прощупывал пульс и тоны сердца, стучал темными, как деревянными, пальцами по грудной клетке, злился и молчал. Валентин не обращал на него внимания, даже не заметил, когда старик вышел. Через каждые два часа появлялся Мельхиор и заставлял его выпивать по маленькой чашечке какой-то горькой и пахучей гадости. Порою бил сухой кашель, отзывавшийся тупой болью в груди. Сильвестр еще с утра отправил весточку в монастырь и попросил прислать кого-нибудь в помощники. Дом Трифиллий в ответном послании велел выхаживать юношу во что бы то ни стало, для чего не жалеть никаких средств. В аптеку для ухода за больным был прислан один из братьев, что порой помогали Ионе в лазарете. Брат Серенус, тихий и молчаливый, сидел подле больного, поил его лекарствами, выносил за ним судно, обтирал ему ромашковым отваром пылающие руки и лицо и неустанно молился, перебирая длинные деревянные четки. Валентин дышал с трудом, оба молчали. К вечеру он опять провалился в какую-то волну; круги и странные летающие квадраты рождались друг из друга, исчерчивались огненными письменами, визгливо смеялись и носились над головой, отогнать их не было ни сил, ни возможности. Без врачебного присмотра его лучше было не оставлять. Мельхиор испросил у Сильвестра разрешения и отправился ночевать в комнату больного, устроив брата Серенуса в своей.
* * *
В комнате горела толстая свеча, тлели угли в небольшой жаровне - больного надо было держать в тепле. Мельхиор принес тюфяк и бросил его в угол. Ночь впереди долгая, на лавке, пожалуй, что и не усидишь, а там, Бог даст, может, и обойдется. Враз подурневший, отечный и чуть задыхающийся Валентин полулежал, опираясь на соломенные валики, глаза его были закрыты, дышал он мелко и часто. Не желая тревожить больного, забывшегося кратким сном, Мельхиор на своем тюфяке тоже слегка задремывал – предыдущая полубессонная ночь давала о себе знать. Вдруг Валентин резко мучительно закашлялся и проснулся. В тусклом свете свечи он не узнал Мельхиора и попытался вскочить, но потом лишь тихо рассмеялся сквозь зубы: «Опять ты, добрый брат? Вот оно, милосердие!» Мельхиор подал ему питье и сел поближе. Спать брат Алектор не собирался. Говорить ему было больно. Значит, будет сидеть и слушать, пока не сморит его лучший из целителей – Морфей благодатный.
* * *
«Зачем? – шепнул Валентин. – Ну зачем это все? Скучно тут у вас». Ну да, конечно, подумал Мельхиор, вот коли и вправду помрешь, скучно тут не будет, начнется веселье, а вслух произнес: «Скука губит больного, и помраченный дух уничтожает пользу от лекарства. Ну, о чем тебе рассказать?» Валентин пожал плечами и снова зашелся в вязком ржавом кашле. Будь ты мал, я бы рассказал тебе сказку. Будь ты прост, я бы говорил с тобой о святых чудесах исцеления и покаяния. О чем же говорить с тобой?
- Слушай, - внезапно спросил больной, – а каково это – всю жизнь в монастыре? Что, вообще нечего больше вспомнить? Ну правда, интересно.
- Отчего же всю жизнь? – улыбнулся травник – Меня когда в монастырскую школу отдали, я был вот как Джон сейчас. А до того – все честь по чести. Жил при отце, матери, правда, не помню, сказали, что она родами умерла вместе с братиком.
- А отец-то кто? Крестьянин?
- Крестьянину, малыш, сыновья нужны, сын – будущий работник. Что же его растить-кормить, чтобы потом за здорово живешь аббату отдавать? Мой отец рыцарь. Небольшой, да, но все-таки. И воспитывали меня, хоть и бастарда, но как рыцарского сына. И всему, чему надо, учили, а как же. Ну рыцарь-то из меня все равно бы толком не вышел, да и братцам старшим не особенно эта возня нравилась. И в конце концов я был отправлен в школу, а потом пошел бы в Университет. Был бы доктором права или богословия, солидным человеком. Да вот как все обернулось...
Валентин обалдело смотрел на Мельхиора. Тот поправил ему подушку и посмотрел на свечу, опоясанную насечками. До следующего принятия лекарства оставалось еще некоторое время.
- А... Сильвестр... Он, часом, не герцог?
- Герцог, - кивнул аптекарь, - среди прочих медикусов – герцог. Сам убедишься, дурачок. Ну, про что еще рассказать?
- А чего в клистирники пошел? Ты же рыцарь? И как тебе только позволили?
Ох, силы небесные, вразумите убогого! Как ему объяснить?
- Да видишь ли, Валентин, сударь мой, никто из родных меня родней-то не считал. А батюшка умер скоропостижно. И ни одного клистирника рядом не нашлось. Кабы нашлось, возможно, был бы я доктор. А тогда принял бы постриг, глядишь, и в епископы выбился.
Юноша лежал молча. Что-то неправильное происходило в мире. Что-то не укладывалось в его голове.
- Мельхиор! Брат Мельхиор? Как же ты теперь? Не жалеешь?
Аптекарь рассмеялся.
- Ну что ты, Валентин? О чем жалеть? Я на своем месте, и знаешь, слава Богу, что так вышло. А все отец Сильвестр. Если бы он меня, дурака, к себе не взял, неизвестно еще, как бы дело обернулось.
- Мельхиор. А как тебя раньше звали?
