— Сколько я видел людей, — произнес Ёсицунэ, — но таких, как ты, Бэнкэй, больше нет на свете. Впрочем, вот и наш приятель Кисанда, хоть и впервые воюет, а в бою никому не уступит. Принимай же командование и веди Кисанду в бой!
Но Кисанда уже взобрался на наблюдательную вышку и закричал что было силы:
— На дворец наместника напали! Где вы, его кэраи и слуги? Кто не явится на помощь нынче ночыо, тот завтра будет объявлен пособником мятежа!
Призыв этот был услышан вблизи и вдали, так что вся столица и предместье Сиракава разом всполошились. Воины Судьи Ёсицунэ и прочий люд набежали со всех сторон, взяли отряд Тосабо в кольцо и свирепо на него набросились. Катаока Хатиро ворвался в самую гущу воинов Тосабо и повергнул к ногам Ёсицунэ три отрубленных головы и трех человек, взятых живыми. Исэ Сабуро взял двух пленных и принес пять голов. Камэи Рокуро взял в плен двоих. Сато Сиро Таданабу взял двух пленных и отрубил шесть голов. Бидзэн Хэйсиро убил двоих врагов и сам был ранен. И все остальные тоже хватали пленных и разживались всяким добром, кто сколько хотел.
И был среди них лишь один, кому не повезло в бою: Эда Гэндзо. Навлекши на себя немилость господина, пребывал он в ту ночь на проспекте Токёгоку, но прибежал сразу, едва услыша о нападении на дворец. Он зарубил двух врагов, попросил Бэнкэя: «Завтра передай эти головы господину» — и снова ринулся в схватку, и тут стрела, выпущенная Тосабо, вошла до середины древка ему в горло. Он схватил свой лук, наложил стрелу и попытался натянуть тетиву, но уже слабость одолела его. Он вытащил меч и, опираясь на него, кое-как добрел до дома, попробовал подняться на веранду, да так и не смог. Тогда он сел и сказал:
— Есть здесь кто-нибудь?
Вышла служанка, спросила:
— Что случилось?
— Меня зовут Эда Гэндзо, — ответил он, — и я смертельно ранен. Сейчас я умру. Доложите господину.
Узнав об этом, Судья Ёсицунэ был потрясен. Потребовав факел, он подошел и взглянул: перед ним лежал Эда Гэндзо, пронзенный громадной стрелой с черным орлиным оперением.
— Как же это? Как же это? — воскликнул Судья Ёсицунэ.
— Я навлек на себя вашу немилость, — задыхаясь, отозвался Гэндзо, — но вот пришел мой конец. Даруйте мне прощение, дабы ушел я в мир тьмы со спокойной душой.
— Да разве навсегда прогнал я тебя? Нет-нет, это было так, до поры до времени! — произнес Ёсицунэ, заливаясь слезами, и Гэндзо с тихой радостью ему кивнул.
Случившийся рядом Васиноо Дзюро сказал:
— Это великое невезенье для воина, господин Эда, — погибнуть от одной-единственной стрелы. Не желаете ли передать что-нибудь в родные места? — Гэндзо не ответил. — Голова ваша покоится на коленях вашего господина и повелителя. Вы узнаете меня? Это я, Васиноо Дзюро!
Мучительно переводя дыхание, Гэндзо сказал так:
— Ничего иного не могу я желать, как умереть на коленях у господина и повелителя. Но когда прошедшей весной родительница моя отбывала из столицы в Синано, она мне наказывала: «Непременно отпросись и зимой меня навести». И я ей обещал. И ежели теперь какой-нибудь простолюдин представит ей на обозрение мои бренные останки, она впадет в отчаяние, и это ляжет на меня непрощаемой виной. Хотелось бы мне, чтобы господин мой и повелитель, пока он пребывает в столице, время от времени удостаивал ее словами утешения.
— Я стану непременно навещать ее, будь спокоен! — сказал Ёсицунэ, и Гэндзо заплакал от радости.
Видно было, что конец его близок. Васиноо, склонившись к нему, велел читать «Наму Амида Будда», чтобы умереть со святым именем на устах, и сам стал громким голосом читать нараспев. Так умер Эда Гэндзо на коленях у своего господина. Было ему двадцать пять лет.
Судья Ёсицунэ подозвал Бэнкэя и Кисанду.
— Как идет бой? — спросил он.
— У стервеца Тосабо осталось от силы два-три десятка людей, — ответили ему.
— Тяжко мне, что погиб Эда. Из шайки Тосабо больше никого не убивать. Берите живыми и доставьте сюда.
Кисанда сказал:
— Ничего бы не стоило перебить врагов издали стрелами, а вы отдаете приказ брать их живыми, не убивать. Это будет нелегкое дело. Но раз такое повеление...
Перехватив поудобнее свою огромную алебарду, он побежал прочь.
— Ну, уж я — то от этого парня не отстану! — взревел Бэнкэй и тоже умчался, сжимая в руке боевой топор.
Кисанда миновал край живой изгороди из цветущей унохана[200], пробежал вдоль веранды водяного павильона[201] и устремился к западным воротам. Там увидел он всадника, облаченного в доспехи, переливающиеся оранжевым, желтым и белым цветом; давая отдых своему буланому коню, всадник опирался на лук. Кисанда, приблизившись, окликнул его:
— Кто это здесь прячется от боя?
Всадник развернул на него коня и отозвался:
— Старший сын Тосабо, зовут меня Тосабо Таро, и мне девятнадцать лет!
— А меня зовут Кисанда!
