Тем временем Судья Ёсицунэ заседлал своего коня по кличке Огуро седлом с золотой отделкой. Он был облачен в панцирь пурпурного цвета поверх красного парчового кафтана, голову его покрывал белозвездный рогатый шлем; у пояса меч, изукрашенный золотой насечкой, из-за спины над головой выдавались длинные стрелы с бело-черным оперением «накагуро» из орлиного пера, и в руке он сжимал за середину лук «сигэдо» — знак военачальника. Он вскочил на коня, галопом вылетел на большой двор и с площадки для игры в ножной мяч крикнул:
— Кисанда!
И тогда Кисанда закричал врагам:
— Здесь я, самый низший из слуг Судьи Ёсицунэ, но духом я тверд и нынче ночью стою в самом первом ряду! Мое имя Кисанда, мне двадцать три года! Выходи, кто смелый! Услышав это, Тосабо был раздосадован. Он приблизился к воротам, нацелился в щель между створками, положил на тетиву боевую стрелу в тринадцать ладоней с оперением лопатой и, натянув в полную силу, выстрелил. Стрела прошила наплечник на левом плече Кисанды и вошла в тело до самого оперения. Рана была из легких, Кисандй рывком вытащил стрелу и отшвырнул ее, и кровь алыми струями полилась по его спине и по нагрудной пластине панциря. Кисанда отбросил лук, ухватил алебарду за середину древка, распахнул толчком настежь ворота и встал между створок, уперев ногу в порог. И тогда враги, стремя в стремя, с ревом ринулись на него. Кисанда, сделав шаг назад, встретил их градом ударов. Он рубил коней по головам, по груди, по передним ногам, и кони падали, и кубарем катились наземь всадники, и одних он закалывая, других рассекал. Так он перебил там многих. Но на него навалилась вся громада врагов, и он, отбежав назад, прижался спиной к коню своего господина. Ёсицунэ взглянул на него с седла.
— Да ты ранен, — произнес он.
— Так, господин.
— Если тяжело, уходи.
— Коль вышел на поле боя, то рана — удача, а смерть — обычное дело.
— Изрядный малый! — произнес Ёсицунэ. — Этак мы выстоим с тобой вдвоем.
Однако Судья Ёсицунэ не поскакал на врага, и Тосабо тоже не спешил напирать. Оба они словно бы в нерешительности не трогались с места, а между тем Мусасибо Бэнкэй, валяясь на ложе у себя в жилище на Шестом проспекте, размышлял так: «Что-то мне не спится нынче ночью. Видно, это потому, что Тосабо объявился в столице. Нейдет у меня из головы, как там мой господин. Надобно пойти поглядеть, а тогда уже вернусь и буду спать». Он облачился в свои грубые пластинчатые доспехи с набедренниками до колен, опоясался огромным мечом, подхватил боевую дубинку и, сунув ноги в деревянные башмаки на высоких подставках, направился ко дворцу. Полагая, что главные ворота заперты на засов, он вошел через боковую калитку и там, очутившись позади конюшни, услыхал со стороны переднего двора грохот конских копыт, как будто разразились все Шесть Землетрясений[199] разом. «Экая досада, они уже напали!» — подумал он, вошел в конюшню, огляделся и увидел, что Огуро там нет. «Не иначе как уже в бою», — подумал Бэнкэй. Он вскарабкался на восточные ворота и взглянул: Судья Ёсицунэ одиноким всадником стоял против врагов, и только лишь Кисанда был у его стремени.
— Смотреть противно, — проворчал Бэнкэй. — Никогда не слушает, что ему говорят, никакой осторожности не признает, вот ему нынче и зададут страху!
Он ступил на веранду и, грохоча башмаками по доскам, двинулся к западной стороне.
«Это еще что такое?» — подумал Судья Ёсицунэ. Присмотревшись, он различил фигуру огромного монаха в доспехах. «Тосабо зашел с тыла», — решил он, наложил стрелу на тетиву и послал коня вперед.
— Эй, там, монах! — крикнул он. — Кто таков? Назовись! Назовись или положу на месте!
Однако Бэнкэй не отозвался, посчитавши, что пластины его панциря прочные и стрелой их, пожалуй, не пронять. Судья же Ёсицунэ решил, что может промахнуться, вбросил стрелу обратно в колчан и с лязгом выхватил меч из отделанных золотом ножен.
— Назовись, кто ты? — снова крикнул он. — Назовись или зарублю!
Он подъехал к Бэнкэю, и тот подумал: «Мой господин не уступил бы на мечах ни Фань Куаю, ни Чжан Ляну», а затем заорал во всю глотку:
— Эй, кто далеко, слушай ушами, а кто близко, гляди глазами! Я — Сайто Мусасибо Бэнкэй, старший сын кума-ноского настоятеля Бэнсё, чей род восходит к Амацукоянэ! Я служу Судье Ёсицунэ, и таких, как я, один на тысячу!
— Выходка пьяного монаха, — сказал Ёсицунэ, — Нашел, право же, время!
— Что правда, то правда, господин, — по-прежнему дурачась, отозвался Бэнкэй. — Однако же вы ведь сами изволили приказать мне назваться, вот я и назвался с перепугу, а то пришел бы мой смертный час от вашей руки.
— Подлец Тосабо напал-таки на меня, — сказал Судья Ёсицунэ.
— А зачем вы не слушали, что вам говорилось? Зачем были столь беспечны? Как это ни прискорбно, вы сами привели коней этих негодяев прямехонько к своим воротам.
— Ты увидишь, я возьму этого подлеца живьем! — произнес Ёсицунэ, и тогда Бэнкэй сказал:
— Извольте предоставить это мне. Я сам свяжу его и поставлю перед вами.
