— Будет исполнено, — ответил Бэнкэй. — Только надо было с самого начала послать меня.
Он повернулся, чтобы идти. Судья Ёсицунэ сказал:
— Не взять ли тебе с собой кого-либо из воинов?
— Если при мне будут воины, там сразу почуют недоброе, — отозвался Бэнкэй. — Нет, я пойду один.
Поверх повседневной одежды он облачился в черный кожаный панцирь, надвинул на голову шлем с пятирядным нашейником «кабанья холка», подвесил к поясу меч длиной в четыре сяку и четыре суна, а стрел умышленно не взял[193]. Затем он оседлал Огуро, самого драгоценного из коней Судьи Ёсицунэ, и в сопровождении одного лишь слуги отправился к Тосабо.
Во внутреннем дворе он подъехал к краю веранды, непринужденно соскочил с коня прямо на веранду и рывком поднял штору. И что же? Там, в гостиной, Тосабо и его дружинники числом до семи или восьми десятков, расположившись рядами, держали совет о ночном нападении. Бэнкэй без всяких приветствий зашагал прямо через это множество воинов к заглавному месту, где восседал Тосабо, и бесцеремонно рядом уселся, задев оторочкой панциря. Он окинул взглядом гостиную, а затем уставился на Тосабо.
— От кого там или чьего бы ты имени ни был, — сказал он, — изволь незамедлительно явиться во дворец Хорикава и доложить о делах в Восточных землях. То, что ты до сих пор не явился, — дерзость и невежество.
Тосабо попытался объясниться, но Бэнкэй говорить ему не дал.
— Господин мой несколько выпил, — сказал он. — Смотри, как бы он не испортил тебе настроение. Пошли, пошли!
С этими словами он потянул Тосабо за руку и заставил подняться на ноги. Тут все воины переменились в лице, и, если бы Тосабо проявил решимость, они тут же ринулись бы к нему на помощь. Но Тосабо был напуган и смог лишь пробормотать в ответ:
— Да, я уже иду.
А у воинов недостало духа что-либо сделать.
— Прошу немного подождать, — сказал Тосабо. — Я велю оседлать коня.
— У меня есть конь, — возразил Бэнкэй. — К чему тебе седлать своего коня, который устал с дороги? Пошли скорее, поскачем.
И хоть Тосабо был тоже из людей сильных, Бэнкэй потащил его и выставил на край веранды. Слуга Бэнкэя, сразу уразумев обстоятельства, подвел к веранде коня. Бэнкэй обхватил Тосабо и швырком усадил в седло, сам же плюхнулся на круп. Решивши, что поручать поводья Тосабо незачем, он взял их сзади, затем задал коню плеть и стремя и поскакал во дворец Хорикава. Когда он, прискакав, доложил, Судья Ёсицунэ вышел на веранду южной стороны, подозвал Тосабо поближе и спросил, что все это значит.
Тосабо с готовностью ответил:
— Я иду в Кумано от имени Камакурского Правителя. Намеревался посетить вас завтра чуть свет, а не собрался нынче же вечером лишь по причине легкой простуды, и я в отчаянии, что вынудил вас слать ко мне одного гонца за другим.
— Слышал я, что тебя прислали убить меня, — произнес Судья Ёсицунэ. — Посмеешь ли ты отрицать это?
— Да это мне бы в голову никогда не пришло! — воскликнул Тосабо. — Меня оболгали! Ведь вы такой же мой господин, как и Камакурский Правитель, в том свидетели мне боги и будды Кумано!
Ёсицунэ сказал:
— Твои люди изранены в боях на Западе, раны их еще не зажили. Не срам ли тебе вести их со свежими ранами в такую даль?
— Ни одного такого я с собой не взял, — возразил Тосабо. — А взял я всего лишь несколько юнцов, потому что все три горы Кумано кишат разбойниками. Это о них вам, должно быть, и сказали.
— А что твои слуги болтали, будто завтра в Киото будет великая буча, это ты будешь отрицать?
— На меня перед вами возвели такую напраслину, что мне трудно оправдаться словами, — произнес Тосабо. — Ежели будет на то ваша милость, благоволите приказать мне «клятвенное письмо», и я напишу.
Судья Ёсицунэ сказал:
— Смотри же, боги отвергают неправедных. Пиши, и немедленно.
И Тосабо прямо перед ним написал собственноручно кровью на оборотной стороне талисманов из Кумано три «клятвенных письма». Одному надлежало храниться в храме Ивасимидзу-Хатимана, другому — в Новом Кумано в столице, третье же он тут же сжег и заполнил им свои «шесть корней»[194].
— Этого достаточно, — сказал тогда Судья Ёсицунэ, и Тосабо был отпущен.
Выйдя на волю, Тосабо подумал: «Исполнятся сроки, и кара богов и будд настигнет меня, а нынче ночью мне дремать не приходится». И, вернувшись к себе, он объявил:
— Если не ударим этой же ночью, то всему конец.
Поднялась суматоха.
А в резиденции Судьи Ёсицунэ вассалы во главе с Бэнкэем убеждали своего господина:
— Эти «клятвенные письма» хороши в делах незначительных. Ныне же дело серьезное, и надобно этой ночью быть настороже.
Судья Ёсицунэ оставался спокоен. Он отвечал беспечно:
— Ничего страшного не будет.
— В эту ночь надо быть ко всему наготове! — настаивали они.
— В эту ночь, если что и случится, я справлюсь сам! сказал он, — Ступайте отдыхать.
И они понемногу стали расходиться кто куда по своим домам. А Судья Ёсицунэ, пивший весь этот день на пиру, совершенно захмелел, забыл про все, улегся и заснул.
