Шла к концу первая треть одиннадцатого месяца, и потому в горах пошел дождь с градом, и невозможно стало различить, где восточный берег, а где западный, У подножья гор дули свирепые ветры, в море тоже лил дождь с градом, и ветер срывался с горных склонов Муко, Меркнул день, и все ужаснее становилась буря.
Судья Ёсицунэ приказал матросам:
— Ветер усиливается, живо спускайте парус!
Они стали было спускать парус, но «цикаду»[205] под дождем заело, и у них ничего не вышло. Бэнкэй сказал Катаоке:
— Во время западного похода мы много раз попадали в ураган. Тащи сюда буксирный канат. Обмотаем навес.
Притащили канат, обмотали навес, но толку от этого не было никакого.
Перед выходом из Кавадзири на корабль погрузили множество камней; теперь их стали обматывать канатами и вышвыривать за борт, но камни с канатами не достигали дна, а бились в бушующей воде на поверхности — такой был страшный ветер. Дико ржали кони, напуганные грохотом воды на морском просторе, и жалко было людей, которые еще утром ничего подобного и представить себе не могли, а теперь валялись вповалку на досках корабельного днища и блевали желчью.
Видя это, Судья Ёсицунэ приказал:
— Разрубите парус и пропустите ветер!
Серпами «наигама» вспороли парус посередине и пропустили ветер, но белогривые волны все били и били в нос корабля, подобно тысяче разящих копий.
Между тем стемнело. Не за кем было следовать вперед: не горели во тьме кормовые огни. Некому было следовать позади: не виднелись и там огни рыбаков. Тучами затянуто было небо, не разглядеть Семи Звезд Хокуто[206]. И словно по морю страданий, бесконечному морю рождений и смертей, носились они в долгой-долгой ночи.
Будь Ёсицунэ один, ему было бы все равно, что случится. Однако за время пребывания в столице он как человек с чувствительным сердцем тайно осчастливил своим вниманием двадцать четыре особы женского пола. Среди них отменной его благосклонностью пользовались такие дамы как дочь Хэй-дайнагона[207], высокородная дочь министра Коги, и дочери дайнагона Карахаси и тюнагона Торикаи[208], все милые и прелестные красавицы. И еще были пять танцовщиц-серабёси, начиная с несравненной Сидзуки, а всего на корабле их плыло одиннадцать душ. В столице каждая питала свои мечты и надежды, здесь же они, сгрудившись тесною кучкою, жалобно вопияли:
— Ах, сколь лучше что угодно в столице, нежели так страдать!
Судья Ёсицунэ, охваченный тревогой, вышел на палубу.
— Который сейчас может быть час? — спросил он.
— Конец часа Крысы, — ответили ему.
— Аварэ, скорей бы рассвело, — сказал он. — Увидеть бы лица друг друга, а там пусть все идет своим чередом.
И тут он крикнул:
— Есть ли из воинов или слуг ловкий парень, кто бы с серпом «наигама»[209] за поясом вскарабкался на мачту и перерубил бы канат от «цикады»?
— На краю смерти человек впадает в пучину ужаса, — проворчал Бэнкэй.
— Вот уж кого-кого, а тебя я лезть наверх не пошлю, — произнес Судья Ёсицунэ. — Тебя воспитали на горе Хиэй, и ты не годишься для такого дела. Хитатибо привычен к лодкам на озере Бива и к большим судам не годится тоже. Исэ Сабуро — человек сухопутный, он из Кодзукэ, а Тадацобу вышел из глубины края Осю. Но вот Катаока — ты вырос в земле Хитати на берегу, где бьют огромные волны. Еще когда Учитель Сида Сабуро томился на острове Укиеима, ты часто навещал его и хвалился: «Ежели начнется свара между Тайра и Минамото, я смогу сплавать куда угодно хоть на лодочке с лист тростника! Что ж, полезай, Катаока!
И Катаока, отойдя в сторону, стал послушно готовиться.
Снявши одежду, он скрутил жгутом нижний пояс и подвязал набедренную повязку, распустил мотодори и прижал волосы к затылку, плотнее нахлобучил шапку эбоси я повязал ее платком, а затем, засунув древко отточенного серпа «наигама» за пояс поперек туловища, протолкался к мачте. Примериваясь, положил на нее руки. Мачта была огромная, толщиною больше обхвата крупного человека, а высотой едва ли не в полтора десятка хиро. И корка льда от дождя и снега, нанесенного бурей с горы Муко, покрывала ее, словно бы листовым серебром. Казалось, по ней ни за что не взобраться.
Судья Ёсицунэ, видя это, ободряюще крикнул:
— Молодцом, Катаока!
Катаока крякнул, полез и соскользнул, снова полез и снова соскользнул, и так несколько раз, и все-таки, собравши все силы, начал подниматься. Когда взобрался он на высоту двух дзё, послышался гул, как при землетрясении, эхом отозвавшийся на корабле. «Что такое? Что это?» — закричали все, и тут стало видно: откуда-то, то ли с берега, то ли с моря, на корабль стремительно несется гонимая воющим ветром пелена дождя.
— Эй, рулевой, ты слышишь? — заорал Катаока. — Сзади идет шквал! Берегись волны! Поворачивай под ветер!
Не успел он докричать последние слова, как что-то свирепо ударило в парус, и корабль со скрипом и плеском помчался по волнам, и тут где-то грохнуло дважды, и на корабле отозвались криком ужаса люди.
Громко запричитал Бэнкэй:
— Смилуйся, Будда Амида! Смилуйся, Будда Амида1
