— Умер он прекрасною смертью. И лишь потому, что он умер, вы столь восхищаетесь им. Если бы дал он себя взять живым и был доставлен сюда, вы бы стали его допрашивать, где Судья Ёсицунэ, и пытать страшными пытками. Так был ли для него смысл оставаться в живых? Невыносимо было бы ему, все равно обреченному смерти, когда бы стали на него таращить глаза другие самураи. И такой человек, как Таданобу, не забыл бы свою верность Ёсицунэ и нипочем не перешел бы к вам на службу, посули вы ему хоть всю Японию.
Уцуномия и Он потянули за рукав друг друга, толкнули друг друга коленом и прошептали:
— Хорошо сказано! Хотя для Хатакэямы и не впервые...
Камакурский Правитель повелел:
— Пусть так, но голову выставите в назидание потомству!
Хори Ятаро поклонился, приказал одному из «разноцветных» нести голову следом и выставил ее на морском прибрежье Юнгахама у священных ворот храма Хатимана. Три дня спустя Камакурский Правитель осведомился, и ему ответили: «Все еще там». Тогда он сказал:
— Сожалею. Его родина далеко, родные ничего не знают и не придут за прахом. Когда голову храбреца долго не хоронят, он может сделаться мстительным духом этого места. Снимите голову, Голову сняли и не бросили где попало, а погребли позади храма Незыблемого Долголетия Сётёдзюин, некогда воздвигнутого Правителем ради умиротворения духа императорского конюшего Ёситомо, незабвенного своего батюшки. Все еще сострадая, Камакурский Правитель повелел настоятелю переписать и посвятить духу покойного сто тридцать шесть сутр. А люди говорили о Таданобу:
— Ни в древности, ни в наши времена еще не было такого воина!
Итак, Судья Ёсицунэ отдался под покровительство настоятеля Кандзюбо в Наре. Настоятель, увидев его, очень обрадовался, поместил в зале, где хранились изображения чтимых им с детства бодхисатв Фугэна и Кокудзо, и старался всячески ему услужить.
И при каждом удобном случае он увещевал Ёсицунэ:
— Три года преследовали вы дом Тайра и лишили жизни множество людей. Не избежать вам кары за эту вину. Встаньте же от чистого сердца на истинный путь, затворитесь в монастыре на горе Коясан или в храме Ко-кава, повторяйте непрерывно великое имя Будды, и тогда, сколь ни мало осталось вам жить в этом мире, обретете вы спасение в грядущей жизни. Разве вы и сами не думаете так же?
Судья Ёсицунэ отвечал на это:
— Неизменно с почтением внимаю вам, но надлежит мне еще год или два воздержаться от пострига, ибо намерен я расчесться с негодяем Кадзиварой, ввергнувшим меня в пучину бедствий.
И эти его слова звучали ужасно.
Впрочем, Кандзюбо не терял надежды уговорить его покинуть суетный мир и с тем повседневно читал ему священные свитки, однако Ёсицунэ от пострига уклонялся.
По ночам, одолеваемый скукой, он стал выходить за ворота обители Кандзюбо и, чтобы рассеяться, играл на флейте. А как раз в то время обретался между монахов Южной Столицы некий головорез по прозвищу Пресветлый Тадзима. Однажды созвал он своих монастырских товарищей Идзуми, Мимасаку, Бэн-но кими, Тайфубо и прочих, а всего семерых, и им сказал:
— В Наре нас называют бесчинными и беспутными, а ведь мы ничем еще такого прозвания не заслужили. Давайте же выходить по ночам на улицы и грабить у прохожих мечи. Это будет доход немалый.
— Правильно, дело стоящее, — сказали монахи, и они стали выходить еженощно и отнимать у людей их мечи. И даже самураи, равные в гневе самому ханьскому Фань Куаю, после встречи с ними возвращались домой налегке.
Однажды Пресветлый Тадзима сказал:
— Каждую ночь перед воротами Кандзюбо торчит некий молодчик, по всей видимости — нездешний, лицом белый, роста небольшого, в отличном панцире и при замечательном мече с золотой насечкой. Его ли это меч или его господина, но для этого молодчика он слишком даже хорош. Надлежит пойти и отобрать.
Монах по имени Мимасака возразил:
— Аварэ, ты предлагаешь нам сделать глупость. Слышал я, что у Кандзюбо стоит нынче Судья Ёсицунэ. Еще с той поры, как ушел он от ёсиноской братии. Если он и есть этот твой молодчик, то такое дело нам не под силу.
— Экий же ты трус, — сказал Тадзима. — Да почему же нам не взять его меч?
— Как тебе угодно, — ответил Мимасака. — Только как быть, если все обернется скверно?
— Что ж, тогда покопаемся в собственной шерсти и выставим напоказ свои язвы. Но нам не впервой рвать бумагу поперек. Так или иначе, дорога нам к Кандзюбо.
— Вы шестеро, — наставлял он приятелей, — встаньте в тени у ограды и ждите. Я стукну набедренником о ножны его меча и крикну: «Здесь кто-то меня ударил!» Тогда вы выбегайте и при этом вопите: «Что еще там за невежа? Как смеет он творить безобразия вблизи святого места, где проповедуется святое слово Будды? Погоди, не убивай его! Если он самурай, пострижем его и загоним в храм! Если простой горожанин, отрежем ему уши и нос и прогоним прочь!» И коль не возьмем мы тогда его меч, то будем последними трусами.
С тем они и отправились.
