— Кандзюбо возвысил и прославил слово Будды, чудотворная мощь его несомненна, однако же проступка его я, государь, не одобряю. Гнев Ёритомо основателен. Поскольку Ёсицунэ есть враг династии нашей, надлежит вам немедля схватить Кандзюбо.
С тем Ходзё Токимаса, весьма довольный, поскакал во главе трех сотен всадников в Нару и объявил Кандзюбо высочайшую волю. Выслушав его, настоятель молвил:
— Говорят, что наше время есть время Конца Закона, и все же сколь прискорбно видеть, как идет к концу и Закон Государя. Скудеет власть! В древности государь повелевал — и плодоносили засохшие растения, а птицы сами падали с неба, ныне же мир сделался таков, что о грядущем страшно и помыслить!
И он задохнулся слезами. Затем он сказал:
— Невзирая на высочайший указ, мог бы я остаться в Наре мертвым телом, но сие не приличествует лицу духовного звания. Впрочем, я даже рад, что Ёритомо приказывает мне явиться: он не признает установлений Будды, и если получится возможность, то по прибытии в Камакуру я верну его на истинный путь.
И с тем он тут же стал готовиться к отъезду.
Отпрыски благородных семей, коих он наставлял в науках, печалились предстоящей разлуке с учителем и вы звались проводить его в Камакуру, однако он их отговорил, сказавши:
— Это никак, никак невозможно. Меня вызывают затем, что считают преступником. Вас признают соучастниками, и тогда как вы спасетесь?
Обливаясь слезами, они согласились остаться. Он же сказал им на прощанье:
— Если дойдет до вас весть, что меня нет больше, свершите заупокойную службу. Но если узнаете, что а жив, навестите меня непременно, где бы я ни прозябал — в дикой ли пустыне или в горных дебрях.
Плача и рыдая, они обменялись клятвами, и он отъехал. С чем сравнить их скорбь? Была она, верно, сильнее, нежели скорбь шестнадцати святых архатов, пятиста учеников и пятидесяти двух видов существ в день успенья Сакья-Муни.
Итак, Кандзюбо в сопровождении господина Ходзё отправился в столицу. Его поместили в молельном зале Ро-кухары и окружили всяческими заботами. Ёситоки сказал ему:
— Если чего-либо желаете, то просите. Мы тут же дадим знать в Нару.
— Чего мне желать? — отозвался Кандзюбо. — Есть некто в здешних краях, кто бы мог меня навестить, но он все не приходит, ибо, как я полагаю, сторонится суетного мира. Так вот, если только это возможно, пригласите его ко мне.
— Как его зовут? — спросил Ёситоки.
— Прежде он жил в Черной долине Куротани, а ныне обитает на Восточной горе Хигасияма, зовут же его Хонэн.
— Так это святой, что живет неподалеку! — воскликнул Ёситоки и немедля отрядил гонца.
Великой радостью обрадовался Хонэн[251] и тотчас явился к Кандзюбо. Два премудрых наставника свиделись и оросили друг друга слезами. Кандзюбо сказал:
— Хоть и рад я, что вы явились со мной повидаться, все же стыдно глядеть вам в лицо. Ведь я священнослужитель, а на меня возвели обвинение в мятеже. Ныне отправят меня на восток, и я уж не знаю, доведется ли мне возвратиться. Помнится, в давнюю пору мы дали друг другу обет: «Если я буду первым, молись за меня. Если ты будешь первым, помолюсь за тебя». И вот я ухожу первым, и как это благодатно, что свершите вы молитву о моем возрожденье в Счастливой Земле Дзёдо! Вот возьмите это и возложите у входа в вашу молельню и всякий раз, как ваш взгляд на нее упадет, вспомните обо мне и помолитесь за меня, пребывающего в мире ином.
С этими словами он вручил Хонэну свое оплечье кэса, и святой принял его со слезами, а затем извлек из голубой парчовой сумы свиток «Лотосовой сутры» и преподнес Кандзюбо. Так они обменялись дарами, после чего святой Хонэн возвратился к себе, а Кандзюбо остался в Рокухаре, обливаясь слезами.
Кандзюбо был потомком Трех Домов, настоятелем Великого Восточного храма Тодайдзи — первейшей в нашей стране обители буддийских монахов, наставников государя. Посещая государя-монаха, он следовал в паланкине или в карете, влекомой быками, и чреда нарядных юных послушников и толпы самых прославленных монахов сопровождали его. Видя это, даже сам государь проникался к нему почтением, а министры, как правый, так и левый, с жадностью внимали каждому его слову. Теперь же, когда сменил он привычные шелковые ризы на пеньковое рубище, с небритой головой и с лицом, покрытым копотью от ритуальных возжиганий, вызывал он еще большее благоговение.
