Собрав всю волю в единый порыв, Хальдрик попытался встать снова, на сей раз двигаясь осторожнее. Приподнявшись с живота на локтях, он оперся всем телом на окрепшую правую руку, а левой потянулся к примеченному бугристому корню, пробившему свой путь сквозь рыхлый земляной склон. Крепко ухватившись за корень, трэнларт начал робко подтягиваться вверх, пока не оказался на коленях. Но хотя бережные движения и ослабили боль, потревоженная рана стала кровоточить. Тогда Хальдрик отрезал от одежды несколько длинных лоскутов и перевязал рубец как сумел. Мягкая ткань тут же окрасилась багрянцем, а удобный ранее костюм стал более напоминать лохмотья. Усмирив отток крови, Хальдрик медленно поднялся на ноги. Вскоре усердию трэнларта поддался и овраг, благо его склоны не хвастали особой крутизной. Хмуро взглянув на свое невольное лежбище, юный Айнос бездумно побрел вперед, опасаясь, как бы отчаяние не завладело его мыслями целиком.
Кто знает, сколько шагов он оставил за спиной, спотыкаясь несметное число раз, прежде чем уловил звонкий голос ручья. Мучимый жаждой, Хальдрик заспешил на чудный звук. Краткие поиски достигли своего, и трэнларт припал пересохшими губами к стылому потоку. Вволю напившись, он наспех умылся, вздрагивая от жгучих касаний ледяной воды, однако рану так и оставил нетронутой. Земляничные россыпи неподалеку слегка притупили голод, и обессилевший Хальдрик остался лежать подле низких ягодных кустов. Веки усталого путника клонились все ниже, грядущий сон так и манил забыться в своих мягких объятиях… Тряхнув головой, Хальдрик сумел отогнать дремоту. В поисках хоть какого-нибудь убежища, его блуждающий взгляд замер на ближайшем холме. Недолго думая, юноша решил затаиться там.
Холм, на поверку, тянулся много выше, чем того хотелось бы трэнларту, и пока он покорял каменистое взгорье, остатки сил едва не подвели его. Когда Хальдрик все же одолел подъем, пред ним выросла стена почти отвесных голых скал; по их отрогам журчал озорной родник, беря свое начало в глубинных недрах земли. Но вот правее неприступных вершин темнели очертания густых еловых порослей. В изнеможении, трэнларт направился к ним.
Как ни странно, за пушистыми ветвями лежала вытоптанная поляна. На самом ее краю теснилась прежалкого вида хибара, чей силуэт окутывал утренний полумрак. Слишком уставший, чтобы удивляться или думать об опасности, Хальдрик доплелся до жилища, отворил то, что должно было служить дверью, и рухнул на грубую кровать перед собой.
* * *
— Что ты забыл в моей обители, арталах? — сухо, но вполне громко произнес голос.
Хальдрик, с трудом разлепив глаза, повернул голову на звук. На него с интересом глазел безбородый старик, обрамленный редкими прядями бесцветных волос. Его костлявые ладони крепко сжимали навершие сучковатого посоха, а уже на них покоилась морщинистая голова. Впалые глаза внимательно следили за каждым движением непрошеного гостя.
— Здравствуй, старец, — откликнулся Хальдрик, запинаясь спросонок. — Я и не знал, что это твой дом — просто заплутал ночью в лесу, когда случайно наткнулся на хижину. Я вовсе не прочь оставить тебя в одиночестве, если ты того пожелаешь, вот только изможден дорогой, ранен и голоден. Не сочтешь ли за труд приютить меня ненадолго? И вот еще что… Прости мою сонливость, но отчего вокруг такая темень? Разве солнце еще не взошло?
— Небесный лик уже садится, — отозвался отшельник, широко зевая. — Приютить тебя, значит? Гмм… Давай-ка, для начала, разделим ужин. За ним ты мне и расскажешь, как здесь очутился, да без утайки! Тогда и поглядим, как с тобой поступить.
Старик развернулся к шаткому пыльному столу, подтянул к себе глиняный горшок и разлил в две треснутые миски холодную похлебку. Поблагодарив хозяина, Хальдрик с жадностью принялся за еду. Но хотя трэнларт и был жутко голоден, скромный ужин едва не встал ему поперек горла: это было варево из каких-то кореньев, грибов и, к немалому его удивлению, даже кусочков мяса. Если говорить о вкусе, то похлебка являла собой нечто среднее, между супом, приготовленным знатной дамой, не державшей в руках кухонного ножа, и совсем уж несъедобной гадостью, отведать которую было бы в равной мере и отважно, и глупо. Но желудок вовсю распевал хвалебные песни скудной пище, и Хальдрик, насытившись, поведал хозяину хибары о ночном нападении на таверну.
— Ах, что ты говоришь! — прокряхтел старик. — Я хоть и нечасто выхожу к людям, но за долгие мои седые годы, одному лишь Рандару известные, о таком даже слыхивать не случалось! Горе, и впрямь страшное горе… Но здесь, дружок, тебе бытовать не к чести.
— Что? — только и сумел выдохнуть Хальдрик.
— Всего-то юноша, а уже на ухо туговат? Нечего тебе здесь делать. Лачуга моя и без того тесна, вдвоем в ней попросту не ужиться. Тебя же, поминая сказанное, до сих пор искать могут. Как видишь, гостя мне и одного многовато, так что собирайся в путь-дорогу, да поживей.
— Как… Как ты мог сказать подобное? Неужто ты не видишь, в каком я отчаянии?!
