В доме должно быть тихо, но тишины не было. В стенах и ступеньках лестницы что-то поскрипывало и хрустело. Ветер шелестел по крыше, гудели водосточные трубы, в подвале бормотал котел отопления.
Мне никогда не нравилась атмосфера в доме, а сейчас мне и вовсе казалось, что везде таится угроза: дом живет, он видит меня. Он только и ждал, чтобы я споткнулась и ударилась, порезалась ножом или серьезно заболела.
Я внушала себе, что это всего лишь детские страхи, что это глупо. Но неприятное чувство не уходило. Я открыла дверь своей комнаты, замерла и прислушалась. Пройдя босиком по коридору, приложила ухо к двери маминой комнаты. Оттуда не доносилось ни звука.
Я поспешно спустилась по лестнице, вышла, схватила велосипед и поехала в сторону Орнэса. Звук проносящихся по трассе машин почти оглушил меня, когда я проезжала под виадуком.
Я поехала дальше. Через некоторое время я увидела орнэсский магазинчик и пиццерию. Сколько же раз я уговаривала бабушку поехать сюда и купить пиццу вместо нормальной еды,
У старой кирпичной мельницы бурлила вода на порогах. Солнце пробивалось сквозь тучи, с двух сторон простирались поля, а вдали сияло озеро. Справа на мысу была расположена усадьба Орнэсгорден. Каждый раз, проезжая мимо, я думала: правда ли, что Густав Васа удрал от датчан через сортир, или это всего лишь байка? Во всяком случае, история классная. И каждый год сюда приезжают туристы, пьют невероятно дорогой кофе и делают селфи на фоне полуразвалившегося старого здания.
Здесь начинался длинный подъем, я поднялась над седлом, всем весом давя на педали, прибавила ход, проезжая теннисный корт у Хаганэса. Там внизу есть пляж, но я там никогда не была. Туда имеют право ходить только сотрудники сталелитейного завода, что само по себе очень странно, учитывая всеобщее право на пользование природой в Швеции. А что будет, если все же пойти купаться? Неужели там патрулируют охранники и проверяют пропуска?
Большое красное здание по правой стороне – старая сельская школа. Ее закрыли еще много лет назад, и она давно пустует. После нее уже недалеко до указателя. Кюба. В детстве это название казалось мне таким экзотическим – словно бабушка жила на Кубе.
Дорога от Орнэса до Кюбы мне хорошо знакома: изгибы дороги между полями, пейзажи, меняющиеся в зависимости от сезона. Здесь мой дом – гораздо больше, чем Баркаръярдет. Если я и скучаю по Даларне, то именно по этому месту.
Реши я проехать еще несколько сотен метров, добралась бы до майского шеста. Он стоит тут круглый год – и только перед праздником середины лета его снимают, чтобы снова украсить венками и листьями. Сколько раз я праздновала здесь праздник середины лета, помогала собирать лютики, зонтики купыря и клевер на лугах и в канавах для венков и большого сердечка. Бегала вокруг, пока бабушка с другими плела украшения для шеста. Именно она научила меня плести венки, и мы всегда собирали семь разных цветов, чтобы положить вечером под подушку и увидеть во сне суженого. Здесь я слушала музыкантов в народных костюмах, покупала лотерейные билетики, каждый раз надеясь выиграть. После праздника мы с бабушкой всегда шли домой, держась за руки, а потом пили кофе с печеньем в беседке.
От майского шеста тропинка ведет к пляжу, где я купалась каждое лето. Только этот год стад исключением.
Я подумывала о том, чтобы поехать туда и попробовать воду, но сбавила скорость, увидев поворот дороги, ведущей к бабушке. Оглянувшись через плечо, я съехала на гравиевую дорожку. На спуске я стала быстрее крутить педали и увидела бабушкин дом по другую сторону железной дороги. На переезде – совершенно особенный запах. Когда лето выдается солнечным, шпалы пахнут смолой. Я заехала в ворота, бросила велосипед прямо на дорожке и поднялась по лестнице.
Стука в дверь бабушка, как обычно, не услышала. Дверь была не заперта, я открыла и вошла. Бабушку я нашла в кресле перед телевизором. Она подскочила, когда я крикнула «Привет!», и обрадовалась, увидев, кто пришел. Поднявшись без посторонней помощи, она подошла ко мне и горячо обняла меня.
Бабушка сварила себе кофе, а мне налила молока, выставила на стол булочки и несколько сортов печенья. Как часто мне доводилось сидеть вот так – на табуретке в кухне со стаканом молока и горкой печенья.
Так чудесно, что я снова дома, сказала бабушка. Я спросила, как у нее дела, и она рассказала мне о своих болезнях и о том, как помогает детям-беженцам. Она спросила меня, нравится ли мне в Стокгольме, и я ответила, что единственное, чего мне не хватает, – это ее. Мы болтали, пока на улице не начало темнеть.
