Руби так и не нашла свою сумочку. Конечно же, ту ночь после поездки в Портленд она провела у Джона. На следующее утро я увидела, как она стоит в коридоре, а слесарь взламывает замок в ее двери. Она покусывала губу, на ней были спортивные штаны и футболка Джона, лицо выражало беспокойство. За завтраком она спросила, не видели ли мы ее сумочку, не могла ли она оставить ее в баре или обронить на улице. Или, быть может, она была в ее комнате? Джон смотрел на меня с предвкушением, кривя губы, но ничего не сказал. Мы оба крепко держались за эту веревку, каждый за свой конец, надеясь, что противник даст слабину и отпустит. Но ему не следовало бросать мне вызов.
Я стала проводить еще больше времени с Хейлом, у него дома – не около дома, а внутри. Исследовала его кухню, гостиную, спальню. Читала книги, сложенные стопками на полу, ела вместе с ним на диване готовую еду из кафе, спала вместе с ним в его постели. Мне нравилась его легкость, то, как он смеялся над всем, то, каким уверенным и цельным он был. Иногда Хейл говорил о будущем. О нашем будущем. О том, что может переехать вместе со мной в Бостон, если я поступлю туда на юридический. Я ждала подходящего момента, чтобы сказать ему, что хочу остаться в Эдлтоне. Я хотела пойти в магистратуру, в то время как он станет полноправным преподавателем. Я хотела жить в этом доме с ним, вместе читать и писать. Я хотела быть нормальной вместе с ним. У меня был шанс, и я собиралась им воспользоваться.
Он сказал, что со мной чувствует себя собой в большей степени, чем с кем-либо еще. Мне следовало сказать ему ужасно многое, но я молчала.
Мне нравилось, что у нас есть эта тайна. Я не должна была ни с кем говорить о Хейле. Я хотела, чтобы это осталось личным, только нашим.
В свободное время я пыталась понять, что делать с Руби. Я совершала пробежки длительностью в час, чтобы подумать об этом; ритмичные удары кроссовок об асфальт приносили мне облегчение. Похоже, никто больше не знал о плохом отношении Джона к Руби. Я заваливала Джемму и Халеда вопросами, которые должны были казаться им странными.
«Джон и Руби такие милые, верно?»
«Как вы думаете, Джон сделает Руби предложение после выпуска?»
«Руби выглядит счастливой, да?»
Они отвечали на мои вопросы расплывчато, пожимая плечами. Они ничего не замечали, им не было до этого никакого дела.
Руби сделалась молчаливой. Ее ничто не интересовало, она словно безвольно проплывала через семестр. Чем дальше это заходило, тем тревожнее мне становилось. Я пыталась вытащить ее из этого. Это было все равно что карабкаться на обрыв, но я не могла ни за что зацепиться, и к началу зимы наша дружба потускнела, разговоры сделались скучными и усталыми. Я не знала, что сказать, поэтому молчала. Это беспокоило ее – та неловкость, которую я создавала.
Я знала, что это неправильно. Неправильность грызла меня изнутри. Джон хотя бы не прибегал к рукоприкладству – по крайней мере пока. Но это было едва ли не более жестоко: то, как он при помощи слов подтачивал ее волю, манипулировал ею, заставлял подчиниться. Он ломал ее.
Макс знал, что что-то не так, но мы не разговаривали об этом. Мы никогда не признавались в том, что нам известно одно и то же. Когда я задавала вопросы, он отмалчивался.
Я знала, что Макс не смог бы помочь, даже если б захотел. Никто не был таким сильным, как я. Я была единственной, кто мог справиться с этой ношей.
Мне снилось, что я волчица. Я блуждала по лесам, окружающим Хоторн, удовлетворяя свои основные инстинкты. Лучше всего мне было, когда я находилась одна. Это касалось моих нужд, а у меня была только одна нужда. Выжить.
Но потом появился Хейл, который называл меня по имени:
– Малин.
Я посмотрела на него своими волчьими глазами.
– Я тебя звал, – произнес он.
– Я тебя не слышала, – ответила я.
– Что происходит?
– Я читаю.
– Читаешь что?
Я посмотрела вниз, но мои пальцы уже давно превратились в лапы – когтистые, поросшие шерстью. Передо мной стоял Белый Клык.
– Ты готовилась к экзамену? – спросил он.
– Да.
– Ты перечитала стихотворение Цветаевой? Оно будет в программе.
– Нет.
– Ты помнишь, о чем оно?
– Да.
– Что ты собираешься делать?
Он улегся на землю и свернулся передо мной. Мне это нравилось. Я хотела, чтобы он так и лежал. Я прижала голову к его груди. Он был так близко, его морда была всего в нескольких дюймах от моей. Я видела, как шевелятся его губы, но не слышала ни звука. Он говорил, но его слова не доносились до меня.
– Что? – спросила я. – Я тебя не слышу.
Он стал кричать, но я по-прежнему не слышала его. Я крикнула в ответ:
– Я ТЕБЯ НЕ СЛЫШУ!
А потом, словно кто-то включил звук, его голос прогремел у меня над ухом:
– ЧТО ТЫ СОБИРАЕШЬСЯ ДЕЛАТЬ?
Другой сон.
Я была дома, сидела на лужайке перед крыльцом вместе с Бо, гладя кончиками пальцев его шелковистые уши. Он тыкался носом мне в ладонь, лизал основание большого пальца.
