Скажи полностью

Марине хотелось, чтобы она ослышалась. Чтобы ей почудилось. Чтобы он этого не спрашивал – никогда.

Потому что…

Она приоткрыла рот, чтобы что-то ответить, но слова опять не шли. Вместо этого получился какой-то невнятный звук, отдалённо напоминающий сбитый полустон-полувыдох. Сбитый взорвавшимся потрясением, нахлынувшей горечью, голимым разочарованием. Болью, что стянула грудную клетку и сжала её так сильно, что казалось, ей никогда уже не вернуться к нормальному состоянию.

Она что?.. дала повод задать такой вопрос?

Марина смотрела на Рембеза во все глаза и так бестолково не понимала. Не вникала, не могла даже сообразить, разобраться.

Ведь если он не был уверен в её чувствах, в её верности ему, то зачем… это всё? всё, что было? Зачем?

Ей даже не хватило сил снова его ударить. От обиды и непонимания. В груди чудовищно саднило, и девушке хотелось разрыдаться. Так просто, в голос, упасть на колени и рыдать, утыкаясь ладонями в бёдра. Срывая голос к чертям собачьим.

Она опустила глаза. Невидящий взгляд уткнулся в пуговицу на егоровской рубашке, затем во вторую – ту, что была ниже.

Голову разрывала одна больная мысль. Крутилась одной строчкой, билась о стенки черепной коробки, и хотелось вцепиться в собственные волосы, выдрать их все, разучиться думать, хоть на время, хоть на мгновение.

Неужели всё было зря?

И следом сразу родилась другая. Из разряда тех, перед которыми можно поставить знак, в математике известный как «следовательно».

Неужели она… была права насчёт него? С самого начала.

Нет! Не была!

Марина резко вскинула голову, чувствуя, как сердце колошматится о рёбра, надеясь, видимо, вырваться из плена хрупких костей – создавалось чёткое ощущение, что они вот-вот треснут. Одно за другим. Трещина за трещиной.

Губы Егора уже не были растянуты в ухмылке – совсем наоборот. Он вглядывался в неё так сильно, метался растерянным взглядом по лицу, то и дело возвращаясь к глазам, присматриваясь, словно хотел разглядеть в них что-то. Возможно, слёзы. Или мысли надеялся прочесть.

Девушка закачала головой, чувствуя, как дрожат губы, – то ли это было отторжение заданных им вопросов, то ли ответ на собственный, возникший в голове несколькими секундами ранее.

Она не могла ошибиться насчёт него. Он не такой, он лучше, просто…

Ей хотелось плакать.

– А ты как думаешь? – прошептала она. Сказать в полный голос просто не получилось – иначе бы попросту банально разрыдалась перед ним.

И… ей показалось, что он вздрогнул. Возможно, от неожиданности. Или не думал, что в её голосе будет столько задыхающейся тоски. Хотя причина могла быть и другой – Марине не хотелось разбираться в этом. По крайней мере, не сейчас.

Просто он опять ляпнул глупость и только после осознал, что снова облажался. Что снова сначала сделал и только потом подумал.

Дурак.

Почему каждый раз происходило одно и то же?

Марина не стала дожидаться ответа. Сначала опустила голову, потопталась на месте, но потом сделала уверенный шаг в сторону, обходя Егора почти что полукругом. Ещё шаг, ещё. Шла вперёд, быстро, не оборачиваясь, стараясь не думать о том, смотрел ли он ей вслед; какое выражение приобрело его лицо после её ухода; хочет ли он её остановить и всё обсудить по-человечески, без криков, издёвок и ненужных масок на лицах.

Она быстро преодолела длинный коридорчик, ведущий к медпункту, попадая в главный холл, окунаясь в свет его ярких потолочных ламп, оставляя полумрак за своей спиной. Оставляя за спиной Егора и этот разговор.

Слезы всё ещё стояли в глазах, но Марина знала: она не заплачет. Не сейчас, не здесь. Ни в коем случае. В груди будто образовалась дыра. Словно её прожгли окурком сигареты, и неаккуратные обугленные края горели. Такое ужасное жжение.

Привычно смыкающихся на руке пальцев и резкого оборота так и не последовало.

Егор потянулся пальцами к губам и резким движением содрал с уголка рта лейкопластырь. Поморщился, когда кожу потянуло слабым отголоском пощипывания. Просто потому что сейчас все его чувства отчего-то обострились. И моральные в том числе. Коснулся кончиком языка открытой ранки у края губ и тут же ощутил металлический привкус, покатал его во рту, на языке и пустил по гортани.

Ощущая далёкую, но лениво подкрадывающуюся к кадыку тошноту.

Как из взгляда, насыщенно-голубого, живого, открытого, могла вмиг пропасть вся яркость?

На мгновение показалось, что она разочаровалась во всём мире в одночасье. И сделалось страшно.

Егору было бы намного спокойнее, если бы он просто довёл её до очередного приступа бессильной злости, ярости, желания хорошенечко врезать ему – он не раз имел возможность наблюдать это желание воочию. Впрочем, он надеялся, что всё этим завершится и в этот раз. Как это было всегда.

Но он не ожидал, что она отреагирует… вот так. Не думал даже, что слова – вроде сказанные легкомысленно – вызовут в ней такую реакцию. Так сильно заденут эту девочку.