Он не знал, сколько проторчал у двери. Пятнадцать ли минут, тридцать, час. Он не понял. Но ему казалось, что прошла целая вечность, прежде чем он развернулся и поплёлся к себе наверх, едва перебирая ногами, не чувствуя ничего, кроме растекающегося внутри чувства отвратительно-сильного жжения. И воздуха практически не было – каждый вздох отдавался болью в груди. Глубоко, там, где было нутро, где таилось всё его существо, где прятался он сам.
Он умирал тогда.
Медленно, но верно.
Пытался успокоить себя тем, что это не конец. Что он попробует ещё раз – завтра. И послезавтра. И будет пробовать каждый день, пока она не соизволит открыть чёртову дверь и выслушать его.
Они ведь всё равно увидятся.
Но Марина не открыла и на следующий день, когда он после
Так и случилось.
То ли она игнорировала все его попытки, то ли её действительно не было в квартире. Но тогда где она была? И матери её тоже не было, раз и она не отвечала ему. Егор очень сильно сомневался, что она бы стала молча терпеть и игнорировать его старания ворваться в их квартиру.
Марина не отвечала на сообщения и звонки. Точнее, они даже не проходили по её номеру – девушка отключила телефон, давая Егору возможность уже наизусть запомнить каждый полутон и интонацию фразы, прозвучавшей ему на ухо с вечера пятницы уже раз сто.
«Вызываемый абонент недоступен».
Он так кристально-чисто ненавидел этот голос и это сочетание слов, что после последних десяти попыток уже едва сдерживался, чтобы не запустить телефон в стену напротив. Рука дёргалась каждый раз, но юноша, рыча, боролся с собственным
Думал, что в воскресенье она уж точно ему откроет. Он обязательно увидит её. Обязательно прижмёт к себе и не отпустит, даже если она начнёт брыкаться и вырываться. Он объяснит ей всё, она поймёт, и всё будет как раньше. Всё будет хорошо.
Она ведь здравомыслящий человек. Она должна понять. Всё понять. И потом они вместе посмеются над этим недоразумением. Ведь Новый год скоро! Праздники, волшебство, чёртово счастье,
Окончательно всё рухнуло в начале восьмого утра воскресенья. Егор лежал на своей кровати, воспалёнными сухими глазами глядя в потолок. Уже не чувствуя, кажется, жуткого недосыпа, окончательно привыкнув к нему. Ощущая только горячее жжение, словно в глаза засыпали несколько килограммов песка разом, отчего хотелось вцепиться в них пальцами и растирать, пока не ослепнешь.
Спальня только-только начала заполняться серой дымкой, что говорило о наступившем утре. Значит, он пролежал вот так целую ночь. Снова. Тонкая полоска света из-за не до конца задёрнутых плотных штор падала куда-то в область живота. Вообще-то сначала она начала резать глаза, поэтому Егору пришлось сдвинуться с места, подняться чуть выше по кровати и отчётливо прочувствовать каждую свою затёкшую конечность. И усталость таких глобальных размеров, что становилось дурно.
Тошно.
Комнату вдруг озарила яркая вспышка, и слух уловил тихий звон, оповещающий о пришедшем сообщении. В груди что-то звякнуло, вторя внезапному уведомлению. Что-то, отдалённо напоминающее рваный, жалкий клочок голимой надежды.
Егор рывком поднялся с кровати, садясь на её край, потянувшись пальцами к телефону, что лежал на углу рабочего стола напротив, и приближая к лицу, чувствуя, как сердце лупит по рёбрам и лезет выше, к глотке, едва не выпрыгивая наружу. Проморгался и, прищурившись из-за слишком высокой яркости экрана, уставился в сообщение, всплывшее прямо под цифрами часов.
Пустота. Засасывающая, всепоглощающая, накрывающая. И тишина – ни одной мысли в голове. Даже страшно сделалось на несколько секунд. Где оно всё – ревущее, дерущее, издёрганное в своём же бессилии – в нём? Где все демоны, где все твари, что выли в нём? Что не стихали ни на секунду на протяжении двух этих дней.
Где оно?
Осталась лишь оболочка. Этот тонкий слой, под которым ровно ничего.
Первым, что он почувствовал, было желание заорать. Подбежать к окну, раскрыть его и орать, пока не выкричит из себя это сжимающее ощущение долбаной безысходности. Или хотя бы пока не сорвёт голос или не охрипнет. Хоть что-то, кроме этого накрывающего бессилия.
И боли.
Да, кажется, это была она. Та, что соскребала когтями стенки изнутри, вонзаясь и раздирая до крови. До вытекающих сгустков, мерзких и отвратительных, и в каждом – частица Рембеза. Умирающая, бьющаяся в конвульсиях, извивающаяся, выгибающая спину и визжащая до действительно сорванной глотки.
