Сказка полностью

Затем всё кончилось.

Хэйми обхватил меня своей тонкой рукой за шею, достаточно крепко, чтобы у меня перехватило дыхание. Он прошептал мне на ухо: «Никогда не произноси это имя! Хочешь пробудить то, что спит в Тёмном Колодце?»

огда я был новичком в Хиллвью, я изучал латынь. Занимался этим, потому что изучение мёртвого языка показалось мне классной идеей; кроме того, папа сказал, что мама тоже учила латынь в той же школе и у той же учительницы, мисс Янг. Мама, по словам отца, считала её классной. К тому времени, когда подошла моя очередь, мисс Янг, преподающая ещё и французский, была уже немолода, но всё ещё классная. Группа насчитывала всего восемь человек и на второй год уроков латыни не было, потому что мисс Янг ушла на пенсию, и эту часть языковой программы закрыли.

В наш первый день мисс Янг спросила, знаем ли мы какие-нибудь латинские фразы. Карла Йоханссон подняла руку и сказала «carpe diem», что означало «лови мгновенье». Больше желающих не нашлось, так что я поднял руку и повторил то, что обычно слышал от дяди Боба, когда ему нужно было куда-нибудь идти: «tempus fugit», что означало «время летит». Мисс Янг кивнула, и когда больше никто не решился поднять руку, она назвала нам ещё пару фраз: «ad hoc, de facto» и «bona fide». Когда урок закончился, она подозвала меня, сказала, что хорошо помнит мою мать и ей жаль, что она ушла от нас так рано. Я поблагодарил её. Без слёз, ведь прошло шесть лет, но к горлу подступил комок.

— Tempus fugit — хорошее выражение, — сказала она, — но время не всегда летит, как знают все, кому когда-либо приходилось чего-то ждать. Но думаю, tempus est umbra in mente — лучше. Примерный перевод: время — это тень в сознании.

Я часто думал об этом в Глубокой Малин. Поскольку мы были заточены под землёй, единственным, что отличало день от ночи было то, что при дневном свете — где-то там, а не в нашем столь отдалённом месте — ночные солдаты приходили реже, их голубые ауры тускнели, а человеческие лица становились более заметны. По большей части это были несчастные лица. Усталые. Измождённые. Я задавался вопросом, не заключили ли эти существа, когда ещё были людьми, какую-то дьявольскую сделку, о которой теперь сожалеют, когда уже слишком поздно идти на попятную. Может быть, не Аарон и некоторые другие, и, определённо, не Верховный Лорд, но остальные? Возможно. Или, может, я хотел видеть то, чего не было.

Мне казалось, что в течение первой недели в темнице я более-менее следил за временем, но после этого потерял счёт. Думаю, нас водили на стадион для игр каждые пять-шесть дней, но по большей части это были обычные тренировки, а не кровавые бои. Единственным исключением стал случай, когда Янно (извините, что продолжаю закидывать вас этими именами, но вы должны помнить, что кроме меня там было ещё тридцать узников) слишком сильно замахнулся боевой палкой на Эрис. Она пригнулась. Он промахнулся на фут и вывихнул себе плечо. Я не удивился. Янно, как и большинство моих товарищей, не походил на Дуэйна Джонсона, и то, что большую часть времени он провёл запертым в камере, не способствовало его укреплению. Я же упражнялся даже в камере; мало кто делал то же самое.

Другой узник, Фрид, вправил плечо Янно, когда нас завели в раздевалку. Он велел Янно сидеть смирно, взял его за локоть и дёрнул. Я услышал глухой щелчок, когда сустав Янно встал на место.

— Неплохо, — сказал я, когда нас вели обратно в Малин.

Фрид пожал плечами.

— Раньше я был врачом. В Цитадели. Много лет назад.

Только он сказал не «лет». Знаю, что говорил это раньше; вы знаете, что я говорил это раньше, но я должен объяснить — по крайней мере, попытаться — почему у меня никогда ничего не укладывалось в голове. Я всегда слышал «лет», но когда задавал вопросы об Эмписе и использовалось это слово, казалось, что оно имеет разное значение для разных людей. Пока шли недели (проведённые с пользой), я получил примерное представление об истории Эмписа, но так и не разобрался во временной последовательности.

На папиных собраниях АА новичкам советовали вынуть вату из ушей и засунуть её себе в рот; учитесь слушать, чтобы вы могли слышать и познавать, говорят они. Иногда я задавал вопросы, но в основном развешивал уши и держал рот на замке. Они болтали (потому что делать больше нечего), они спорили о том, когда случилось то-то и то-то (и случалось ли оно вообще), они пересказывали то, что слышали от своих родителей и бабушек с дедушками. Картина начала обретать форму, туманную, но лучше, чем ничего.