Я задавался вопросом об этих вещах, но то, к чему я постоянно возвращался, было более практичным: мой отец. Он уже знал, что я ушел? Возможно, он все еще не знает об этом факте (а незнание, как говорят, – блаженство), но, как и Вуди, у него могла быть интуиция — я слышал, родители были склонны к ней. Он бы попытался позвонить, а когда я не взял трубку, написал бы сообщение. Он мог бы просто предположить, что я был слишком занят школьным дерьмом, чтобы ответить, но это не продержалось бы долго, потому что он знал, что я был довольно ответственен за то, чтобы перезвонить, как только смогу.
Мне была ненавистна мысль о том, что он волнуется, но я ничего не могла с этим поделать. Я принял свое решение. И кроме того – я должен сказать это, если собираюсь сказать правду, — я был рад быть здесь. Я не могу точно сказать, что мне было весело, но да, я был рад. Я хотел получить ответы на тысячу вопросов. Я хотел увидеть, что находится за каждым следующим подъемом и поворотом. Я хотел посмотреть, что мальчик назвал городом с привидениями. Конечно, я боялся – Ханы, ночных солдат и чего–то или кого-то по имени Флайт Киллер, больше всего Гогмагога, — но я также был взволнован. И там была Радар. Если я могу дать ей второй шанс, я это сделаю.
Там, где я остановился, чтобы пообедать и немного отдохнуть, лес сомкнулся с обеих сторон. Я не видел никакой дикой природы, но там было много тени.
— Хочешь немного похлебки, Радар?
Я надеялся, что она это сделала, потому что в то утро я не дал ей ни одной таблетки. Я открыл свой рюкзак, достал банку сардин, открыл их и наклонил банку к ней, чтобы она могла хорошо понюхать. Она задрала нос, но не встала. Я мог видеть, как из ее глаз сочится еще больше этой липкой дряни.
— Давай, девочка, тебе это понравится.
Ей удалось сделать три или четыре шага вниз по склону повозки, а затем ее задние ноги подкосились. Оставшуюся часть пути она проскользила, откатившись в сторону и издав один-единственный пронзительный вопль боли. Она ударилась о жесткую сковороду на боку и, тяжело дыша, подняла голову, чтобы посмотреть на меня. Одна сторона ее морды была измазана пылью. Мне было больно смотреть на это. Она попыталась подняться и не смогла.
Я перестал интересоваться людьми в целом, серыми людьми, даже моим отцом. Все это было потеряно. Я смахнул грязь, поднял ее и понес на узкую травянистую обочину между дорогой и громоздящимися массивами деревьев. Я положил ее туда, погладил по голове, затем осмотрел ее задние ноги. Ни одна из них, казалось, не была сломана, но она тявкнула и обнажила зубы – не для того, чтобы укусить, а от боли, – когда я дотронулся до них. Они казались мне нормальными, но я был почти уверен, что рентген показал бы сильно опухшие и воспаленные суставы.
Она выпила немного воды и съела пару сардин … Я думаю, чтобы доставить мне удовольствие. У меня самого пропал аппетит, но я заставил себя съесть немного жареного кролика, которого дала мне Дора, плюс пару печений. Я должен двигаться дальше. Когда я осторожно поднял Радар и положил ее обратно в тележку, я слышал хриплое дыхание и чувствовал каждое ребро. Вуди сказал, что она умирает, и он был прав, но я проделал весь этот путь не для того, чтобы найти свою собаку мертвой в тележке Доры. Я схватил ручки и двинулся дальше, но не бегом – я знал, что это выбьет меня из колеи, – а быстрой походкой.
— Держись. Завтра все может быть лучше, так что держись за меня, девочка.
Я услышал стук ее хвоста о тележку, когда она виляла им.
Облака потемнели, когда я тащил тележку по Кингдом-роуд, но дождя не было. Это было хорошо. Я не боялся промокнуть, но промокла бы и Радар, что ухудшило бы ее состояние, а у меня не было ничего, чем можно было бы ее прикрыть. Кроме того, тащить тележку было бы труднее или даже невозможно, если бы сильный дождь превратил дорогу в грязь.
Примерно через четыре или пять часов после того, как мы с Радар перекусили, я преодолел крутой подъем и остановился, отчасти чтобы перевести дыхание, но в основном просто посмотреть. Земля расступилась передо мной, и впервые я смог ясно разглядеть башни города. В этом тусклом свете башни имели угрюмый оливковый оттенок, как мыльный камень[168]. Высокая серая стена уходила вдаль по обе стороны дороги, насколько я мог видеть. Я все еще был в нескольких милях от него, и было невозможно сказать, насколько он высок, но мне показалось, что я смог разглядеть чудовищные ворота в центре. «Если они заперты, — подумал я, — то мне действительно крышка».
