Я удивился. Я действительно удивился. Не тому, что Л. нездоровилось, просто «Лерочка»?! нет, она это серьезно? Лерочка? Я смотрел на нее, как — да я не знаю, как я на нее смотрел, просто Лерочка?! Стоило Л. назвать Лерой — можешь разворачиваться и уходить как минимум на месяц — раньше она все равно не скажет тебе ничего, что не вырежет цензура. Лерочка? Что это за женщина?! Я точно видел ее раньше…
Она все еще смотрела на меня и улыбалась. Очень мягко. Очень спокойно. Видимо, она знала, что именно вызвало такой эффект, видимо она знала о своей маленькой прерогативе, она знала, что больше никому это не позволено. Но кто она.
— Мне, мне очень надо ее увидеть.
Она перестала улыбаться. Она просканировала меня взглядом. Ощущение было такое, словно я за секунду сделал кардиограмму, МРТ, ФГС, зондирование, флюорографию и кучу другой дряни. Надо попросить ее связаться с моим доктором — пусть сравнят результаты, но это не главное. Главное — она отошла чуть в сторону, пропуская меня внутрь.
Л. сидела в углу под окном у батареи, обхватив колени руками. В волосах сходу я насчитал три карандаша, потом нашел еще два. Ее взгляд пугал меня до смерти — его не было. Ее не было рядом, ее не было в этой комнате, ее не было в этой реальности. Я уже видел похожее в ее глазах, но это. Это было слишком. Женщина подошла и села рядом с ней, положив голову ей на плечо. Л. плакала. Я стоял, глядя на нее, и не верил своим глазам.
И повсюду была Ольга. Повсюду по комнате были разбросаны эскизы и наброски женских лиц и все они были Ольгой. В разных вариациях: более похожие, менее похожие, такие, что в точности могли соперничать с фотографиями, а на некоторых я ее еле узнавал, но это была Она.
Я подошел и сел рядом с ней, стараясь попасть в поле ее зрения, стараясь попасть в ее глаза. Л. не хотела меня видеть, но я был настойчив. Она сказала:
— Я не могу ее нарисовать.
— Кого?
— Твою Ливень. Я не могу ее нарисовать. Я вижу ее. Вот здесь, — она коснулась искусанным ногтем своего виска несколько раз, повторяя «Вот здесь», пока та женщина, что сидела рядом, не убрала ее руку. — Я вижу ее, но на бумаге… на холсте, на кончиках моих пальцев. Ольга.
Я молчал. Что я мог сказать. Я просто был виноват перед ней. Я был виноват.
— Я устала.
Она смотрела прямо в мои глаза и повторяла: «Я устала». Много раз. Очень много раз. Мне казалось, что она сходит с ума. Не сходит — уже сошла. И мне было страшно.
Женщина гладила Л. по волосам, вытаскивая карандаши. Я молчал. Она заплакала. Я коснулся ее руки, она вздрогнула и захлебнулась слезами навзрыд. Она плакала. Плакала, когда женщина собирала кусочки бумаги по комнате в мусорные пакеты. Потом она кричала, когда слез не было. Кричала и била меня руками по лицу и плечам. И я не поднимал рук, я лишь закрыл глаза. Она хлестала меня по щекам, а потом просто упала в мои руки и застонала. Она замолчала, стала дышать ровнее и уснула.
— Хорошо, что ты пришел, — сказала мне женщина. — Я никак не могла заставить ее плакать.
— Думаю, ей не стоит пока рисовать. По крайней мере, ее.
Я ушел поздно ночью, так и не дождавшись, когда Л. проснется.
А перед глазами стояли сотни лиц на белой бумаге. И еще одно ждало меня дома. Просто еще одно лицо.
***
Она кричала во сне. Дико. Неистово. Срывая голос. Она металась по подушкам, спутанные волосы липли к лицу и шее, не давая дышать.
Она бежала во сне, закручиваясь в простыни и одеяла, задыхаясь в этом текстильном коконе.
Она рыдала во сне. Всхлипывая сдавленной грудью. Слезы текли по лицу, оставляя темные потеки не снятого вечером макияжа.
И ее крики, стоны, ее рыдания разлетались, как вороны, испуганные выстрелом — так показывали в кино. Никто не слышал. Запертая в толстых стенах, виниловых обоях, пластиковых окнах, двойных дверях, шторах и ламбрикенах, она кричала, выбрасывая звуки в этот звукоизолированный мир. Идеально одинокий мир ее квартиры. Никто не услышит.
В доме было тихо. Темно и тихо. В мире было тихо. Она кричала. Она вопила. Она разрывала тишину вокруг, но не могла проснуться. Никто не слышал.
Ей снова снилось, что в ее жизни есть кто-то. Не Кто-то Особенный — бог с ним. Просто кто-то, кто может слышать ее дикие крики до боли в горле. До хрипоты.
Ей снова снилось, что в ее жизни есть кто-то. В ее жизни все еще не было никого.
***
Я подскочил на кровати, готовый бежать. Я хватал ртом воздух — я задыхался, как после бешеной скачки, я вырывал из темноты очертания комнаты, но все как всегда, без неожиданностей: я дома, я один. И только дикий крик, разорвавший мой сон, все еще звенел в моей голове.
Я умылся, но вода, падающая в раковину, отражала этот крик много кратно, и я слышал его снова и снова. Я никак не мог избавиться от него. Крик боли, отчаяния, одиночества. Ужасный кошмар: непроглядная темнота закрытых глаз и крик. Я никак не мог проснуться. Глядя на себя в зеркало, я все никак не мог проснуться и увидеть хоть что-нибудь, кроме темноты вокруг и кровавых вспышек голоса, разрывающего ночь на куски.
