Я сидел в кресле, запрокинув голову, смотрел в потолок. И в моих мыслях не было ничего. Пусто. Я никак не мог отпустить от себя этот крик. Я заставлял себя вновь и вновь прокручивать в памяти обрывки моих ночных кошмаров, которые таяли на глазах. Таяли. Рассыпались. И оставалась лишь зияющая пустота. Темнота закрытых глаз и серый потолок сумеречной комнаты. Что-то было в этих снах.
Самая темная ночь перед рассветом, верно? О да! Моя ночь была темна этим утром. Бред. Мне нужна была она, девушка, танцующая в парке. Я вспоминал ее смех. Это она кричала в моих снах. Мне нужна была девушка, танцующая в парке. Моя Ливень. Мне нужна была она. Я злился.
Я брал телефон, набирал номер, читал «Любимая» на дисплее и сбрасывал до первого гудка. Я говорил себе: «Зачем будить ее в такое время. Пусть спит. Бред». Бред. Я говорил себе: «Я люблю ее». Я говорил ей: «Я люблю тебя». Она молчала. Она всегда молчала и прижималась ко мне. Я не понимал, что это значит. Да и кто понял бы? Точно не я. Да и к чему мне это? Зачем искать смыл, причины, подтексты, когда она здесь, она рядом, она со мной и прижимается ко мне, и я слышу, как бьется ее сердце? Но ее нет рядом.
Бред. Я снова думал о ней. Моя Ливень. Глупая выдумка. Больная фантазия. Девушка у камина. Такой туманной, вязкой и неприветливой весной ее камин особенно манил. Я слышал ее смех. Я вспоминал ее крик. Я обхватил голову руками и взвыл. Я хотел вытащить ее из моей головы. Я хотел стереть ее из памяти. Я повторял себе: «Оля, Оля, Оля…. Оля» тысячу раз, но перед моими закрытыми глазами кружилась девушка, едва касаясь земли, и волосы разметались по ее лицу.
Я ее ненавидел. Себя я ненавидел еще больше. Даже больше, чем эту бессонницу.
***
Уйти, убежать, испариться, исчезнуть.
Уткнуться в подушку, утонуть в одеяле, вжаться в постель.
Не дышать.
Не любить. Не страдать. Не верить. Не ждать.
Не быть.
Но все, что я могу на самом деле — просто свернуться калачиком.
Мяу.
***
Ее разбудила весна. Улыбаясь, она жмурилась от яркого весеннего солнца, бьющего в окно через тонкий тюль и неплотно задернутые шторы. Улыбаясь, она вытащила из-под одеяла плечи, потом ногу, потом сбросила одеяло на пол и грелась в теплом желтоватом свете. Тем утром пришла весна, немного неуверенная, чем-то смущенная, но все же, весна.
Она лежала в постели, нежась под этим утренним солнцем, и ей так хотелось, чтобы рядом был кто-то. Хоть кто-нибудь. Она прокручивала в голове простой, незатейливый диалог, такой же теплый, такой же сладкий:
— Ты уже проснулась? — сказал бы ей кто-нибудь.
Она бы кивнула, потягиваясь, как кошечка.
— Зачем так рано? — он бы улыбнулся и поцеловал плечо или нос.
— Потому что весна — последнее слово она бы выкрикнула и рассмеялась, она бы долго-долго смеялась…
Но кого-нибудь не было рядом. Кто-нибудь был в другом мире, и в его мире не было таких диалогов.
***
А потом она шла и кружилась, подставляя щеки солнечным лучам, и куталась в плащ от ветра.
Случайные прохожие оглядывались на нее, улыбаясь.
Она никого не видела. Для нее никого не было. В ее мире никого не было. И от этого было невыносимо грустно. Она улыбалась этим случайным прохожим, улыбалась изо всех сил, чтобы не замечать, как это невыносимо грустно, когда в такой замечательный день в твоем мире все еще нет никого.
В этом огромном, безнадежно жестоком мире не было никого.
***
Я смотрел в окно и улыбался и, должно быть, выглядел ужасно глупо, когда вот так смотрел в окно и улыбался. Я проснулся до неприличия рано, и все из-за чокнутой птицы, орущей под окном — я пытался заставить себя злиться на крикунью, но не получалось. Мы с ней оба знали, что просто пришла весна. Давно пора. Сезон туманов явно затянулся в этом году — опять не будет абрикосов. Я пытался заставить себя злиться и на это тоже, но снова не получалось. Я смотрел в окно и все еще улыбался. Опять была весна. Это снова весна. «Просто снова весна» — на языке крутилась песня с такими словами, но я, хоть убей, не мог вспомнить больше ни одной строчки. Я даже не пытался заставить себя злиться хотя бы на это — знал, что не получится. Как можно злиться, когда такая весна? Наконец. В середине апреля.
Я пил зеленый чай. Ненавижу зеленый чай — он остался, когда ушла Алиса. «Ушла» неправильное слово, а правильное я не знал. До сих пор не знаю. Я просто думал о ней. Впервые. И мне стало стыдно за то, что я так давно не думал о ней. Я хотел позвонить, но испугался. Испугался, что она, возможно, несчастна. И это моя вина. Потом я испугался, что она счастлива. Не знаю, почему. Но потом понял, что просто боюсь ее услышать, так же, как боялся увидеть, столкнуться случайно, узнать о ней что-то от общих знакомых. А теперь я пил зеленый чай и думал о ней. Я бессердечная сволочь.
