С горки на горку мчится тележка. В лесу очутилась. Красная Шапочка ей навстречу. Хотела тележка от волка ее увезти, а потом раздумала: ведь и так в сказке все хорошо кончается. Хрюшке как-то в хлев зеленых скрипучих арбузов повезла — почему не помочь Божьей твари!
Войны были, горе везла — тряслось на тележке горе-гореваньице, человеческими костями постукивало, земле не преданными, дождем моченными. Как тяжко земля под колесами вздыхала, кровью захлебываясь. По тряской дорожке растеряла их тележка — по земле их рассеяло, память у оставшихся ветер стер, слезы высушил.
Встретила тележка древнюю старуху: просила старая довезти ее до избы, что стоит в лесу на курьих ножках, на собачьих пятках. Не знала тележка, что это Баба-Яга. А она, подлая, нарочно тележку в лес к себе заманила. И как с ягиного двора уезжать тележке, подкинула в нее мешок с бедой — пусть, мол, по миру катается.
И куда ни поедет тележка — чего только беда не натворит!
В селе скотина мрет, в городах хворь, а в поле жучок такой черный завелся — весь хлеб съедает.
Думала-думала тележка, как ей от беды избавиться — решила ее в овраг сбросить. Да беда, видно, почуяла: из мешка клещи выпростала и за обочья крепко уцепилась — не перекинешь. А надо от нее избавиться, а то, гляди, дощечек своих не соберешь, не сосчитаешь. Тоже хитростью хотела тележка ее донять. Так по рытвинам начнет трясти, что у другого душа бы давно вон выскочила, а беде хоть бы что: еще пуще ярится, хохочет — занятно ей, и тележку, значит, доняла.
Решила тележка назад к Яге ехать — отвезти беду — и поехала. Яга о ту пору спать залегла, семь дней не евши. Стала тележка ей тут небылицы всякие рассказывать: про серого козлика, что у бабушки волк съел, про свинку-золотую щетинку, да и о детках злых и непослушных поведала ведьме, не пропустила и озорного мальчика Степку-растрепку — а мешок с бедой Яге под нос подсовывает.
А как начала тележка сказку про сестрицу Аленушку, какая она была из себя пухленькая да румяная, не выдержала Яга, разинула пасть, да мешок с бедой и проглотила. И сама, хоть и ведьма, тоже не вынесла, бедой объевшись — велика беда на русской земле была! — и окачурилась.
Что тут было радости! Вербы в поле прослезились, и во второй раз, не дождавшись весны, кудряшками расцвели. В полях, по лесу синие колокольчики звенят на тысячу разных голосов-перезвонов. И летела тележка по высоко взошедшим хлебам мимо лугов — мирно на них паслись стада; летела она и в города, где из каждой трубы дым валил; мчалась тележка, отмеряла время.
Высокими золотыми солнцами-подсолнухами в это лето качалась Русь. Из разорванных в клочья облаков жесткое желтое солнце хмурилось. На площадях, на заборах — галок целое нашествие. В поле от них черно было.
— Не к добру, — хрипел юродивый с паперти, — не к добру! — и захлебывался кровью, что струилась по разбитому лицу, — не к добру!
И мелко крестясь, повторял в сотый раз в своем сердце:
— Пугай нас, Господи, но не наказывай!
За тележкой подымалась грозной тучей пыль, и несло ее ветром из края в край по всей русской земле. Из-под колес одни скользкие ужи на дорогах успевали в кольца свертываться. Леса на закате полыхают ярким костром, красной медью горят — расплавленным золотом. Из овса по ночам растут стальные штыки: шли к рубежу. С белками вывороченными к небу, приносили присягу — красной сплошной стеной. II серебряный серп, ясный месяц — над всем.
Как попала тележка в зыбучие пески да в болота непроходимые — дальше ей идти некуда. Глянула она, и видит: меж светлых берез по русским кочкам серым три богатыря навстречу идут. Глаза их широко открыты, на груди руки крестом не сложены; над высоким лбом не шапки заломлены — расстелился туман белым саваном.
Говорят богатыри:
— Подняла нас из могил мать сыра-земля-идти Русь спасать. Как ни свистали мы на четыре все стороны — зовем наших быстрых коней — их громкого ржанья мы не услышали, один ветер унывный на поле ковыль подымал. На наших мечах вражья кровь еще не высохла — черным жадным псом в овраге воет, красной птицей, гогоча, плещется в море.
И велят они тележке себя на Москву везти: родной земле еще раз послужить.
Все еще не хотелось верить тележке, что на русскую землю супостат идет. Небо чистое, ни тучи, ни облачка, птицы перекликаются, муравей соломинку тащит дом чинить, медведица одеяло себе на зиму из полосатых листьев в охапке несет, солнечные зайцы по веткам прыгают, тишь да гладь, и только стук дятла грозным эхом отдавался в лесу.
— Уж не рехнулись ли старые богатыри, — раздумывает тележка, — или им страшный сон про войну снится?
К земле притулилась отдохнуть малость, прислушалась: и точно — из-под земли сквозь шипенье-свист нечисти раздавался звон колоколов, но не тот благостный, что по земле рассыпался синими колокольчиками, а заунывный похоронный звон.
И опять летит — прямой путь на Москву. Да не под силу стало тележке под тяжестью мертвых богатырей, середняя дощечка переломилась — и пошли поленца, каждое само по себе, звать живых богатырей: спасайте Русь!