Оркестр Гоголя — С. Т. Аксаков, Тургенев, Писемский, Достоевский, Мельников-Печерский, Салтыков — и представить себе не могли, под какую чудовищную «натуральную» музыку настроили они свои инструменты.
В Гоголе, как и у Гете, величайшая лунатическая память и пример работы по матерьялам — по сказанному, вековому откровению.
Наши первые русские сказочники: Афанасьев и Даль.
Собрание Афанасьева — основа матерьялов по русской сказке. Неисчерпаемый источник для сказочников. Но был у него соблазн исправлять народную речь — лад речи — на книжную для понятности. Даль выступил со сказками Казака Луганского (псевдоним). Почитатель Сведенборга, спирит, он был лишен всякого сказочного дара и останется навсегда памятен своим Толковым Словарем.
Одновременно с Далем, Гоголь и Пушкин. Гоголь осыпается звездами. Пушкин летит в лазурь.
До Гоголя «Гоголь» — Орест Мих. Сомов, соредактор «Северных Цветов» — познакомил Гоголя с Пушкиным — его повлекла тайна гоголевской черной земли, а пути ему нет. И та же судьба: Вельтман, автор «Лунатика»; у Сомова нет камушков мальчика-с-пальчика, а у Вельтмана каменный дождь слов забил выход на черную волю.
И Даль и Гоголь и Пушкин и Сомов и Вельтман — источник сказок — русские или обруселые до неузнаваемости. Другое дело, тоже современники Гоголя и Пушкина: Погорельский («Лафертовская маковница» и «Черная курица») и Одоевский («Пестрые сказки Иринея Модестовича Гомозейки») — в их сказках веяние Гофмана, Тика и Новалиса, а русское — имена, да Москва с Петербургом.
И тоже современник Гоголя и Пушкина — Сенковский, универсальный, как Одоевский; его сказки — по монгольским и арабским источникам.
Этими именами и замыкается круг русской сказки. Чудесное покидает русскую землю. И снова возвращается в сказках Толстого и в Лесковских легендах.
«Сказки» Щедрина и всех, кто за ним потянулся, продолжают традицию московских «дураков» царя Алексея Михайловича, «Живописец» и «Трутень» Новикова. Конечно, веселит показать Льву, что он Осел, а набожной Вороне, что она Стервятник. Только и в самой хлесткой сатире сказка не ночевала.
Толстой, как и Лесков, сказок не выдумывали — гоголевское исступление им чуждо. Сказки Толстого, как апокрифы Лескова — с голоса.
Толстой начинает свою сказку трезво, всурьез, насупясь, все, как бывает в жизни, а вот где-то прорвет — и подлинное чудо — сказка засветит.
Толстой, отвергавший всякие чудеса, своими сказками показал, что он ближе к чудесному, чем сам о себе думал. Его душа открыта в мир сновидений, подлинно страну чудес.
