Высоко взбирался Ванг-ки туда, где горы в воздушных сиреневых чехлах. Не там ли стеклянный дворец, не распахнутся ли двери, не выйдет ли девушка со шкатулкой, не улыбнется ли ему как прежде?
А проходя озерами, не отрываясь, как когда-то в свое зеркальце, глядит он в прозрачную синеву: а вдруг там стеклянный дворец, раскроются двери и выйдет к нему девушка?
В лютые морозы шел он по тайге, где рыщут одни хищные чанги и нет следа человека. И в летний зной по горячим пескам; пылала земля неугасимой жаровней, а он все шел.
И кого ни встречал он на своем пути, всех расспрашивал о стеклянном царстве. На него смотрели подозрительным глазом: или недоброе что затеял, или рехнулся человек. А больше смеялись, случалось и поколачивали.
Но его желание найти стеклянное царство было ему как броня — жалели, смеялись, били, а он все шел вперед дорогой и бездорожьем.
Как-то под вечер очутился Ванг-ки в большом городе.
Меру своего пути и меру дней не помнит. И поблагодарил он духов, что оберегли от напасти и сохранили ему жизнь. А на милостыню, что подавали ему в дороге, принес он жертву покровительнице всех влюбленных, прекрасной Ненкин; ведь это любовь ворожила над ним: для любви нет преград и меры, она выше белых гор, а глубока, не дойти до дна.
Войдя в город, Ванг-ки очень удивился: вместо веселых огоньков и обычной вечерней толкотни, город был погружен во мрак. На его расспросы по ком это траур или что случилось, ему рассказали о прекрасной дочери правителя, доброй Люнь-хо: грустный загадочный случай.
Четвертая весна идет, как злыми чарами околдована Люнь-хо. Все сидит в своем дворце и не отрываясь смотрит в окно. Но не видит Люнь-хо белого света за окошком, не видит неба и улиц родного города. И чудится ей, что она в стеклянном дворце и нет ей выхода из ее темницы. Зеркальные стены, колеблясь, светят и угасают, и из их лучевых изломов возникали шестиглавые синие драконы и диковинные, с чешуйчатыми хвостами, оранжевые птицы. Моля о спасении, она прикасалась к ним своими тонкими пальцами. И эти диковинные птицы и драконы от ее прикосновения переливались самоцветными огнями, и тихо звеня, влекли ее по стеклянному царству с горы на гору среди ослепительных ручьев и водопадов. И не в силах Люнь-хо освободиться из волшебного плена.
Напрасно каждый вечер собиралась вся семья и с дымом ладана возносили молитвы. По ночам в саду перед дворцом правителя подымали неистовый шум — разогнать злую нечисть: гудела под ударами свиная толстая кожа барабанов, звенели гонги, все напрасно. Серебряный дождь фейерверков не мог озарить печаль, и треск хлопушек не отпугивал темных духов.
А сколько подвигов совершили знатные принцы, чтобы снять чары с прекрасной Люнь-хо, но никакие жертвы и ничья доблесть не могли победить заклятия. В отчаянии отец обещал отдать несчастную Люнь-хо в жены тому, кто ее вылечит, будь то даже простой кули.
Когда пришла ночь, Ванг-ки тихонько прокрался в сад правителя: его неудержимо тянуло поглядеть на принцессу.
И видит он: сидит у окна девушка, она подобна мерцающей на жертвеннике благовонной палочке. Прозрачными руками закрыла лицо. Если б она заплакала! Но не слезы, под ее пальцами кипит тоска.
— Уж не в моем ли зеркальце заключена принцесса? — с глубокой жалостью подумал Ванг-ки.
И от всего вдруг вспыхнувшего сердца он бросил на землю свое сокровище. И зеркальце разбилось на тысячу осколков.
Принцесса вздрогнула и отняла от глаз руки. И в зеркальном блеске ее глаза раскрылись. Ванг-ки так и замер.
Да это она: его любовь, его мечта, пленница стеклянного царства. И она его узнала, и как тогда, ему улыбнулась.
— Долго ты меня заставил ждать, — сказала Люнь-хо, взяла его за руку и повела к отцу.
— Вот, — говорит, — мой суженый.
А отец от радости чуть не рехнулся. И только ртом, как рыба на суше, лопочет «благословляю». И тут же велел сыграть свадьбу.
Слава о Ванг-ки еще быстрее, чем он сам, добралась до его родного селенья. И когда он со своей Люнь-хо вернулся домой, под смоковницей его уже ждали с отрезом материи два его наследственных старых заказчика: богатый толстяк Ли и бедняк Ли-ту-и.
С той поры каждый уважающий себя китаец того фигового округа считает за особую честь наряжаться у Ванг-ки.
И зажил Ванг-ки со своей доброй Люнь-хо в мире, труде и согласии. А вскоре под фиговым деревом запищали и маленькие ванг-ки-ки, от них-то у нас и пошли лучшие на всем свете гладильщики.
Кричала белая медведица, аж охрипла. Пожалел ее ветер, напружился и донес на крыльях Тимошке последние слова матери и утешение.
— Смотри не простудись, Тимошка, — кричала белая медведица, — зубы чисть как дома, да еще кланяйся рыбе-киту, с первой проезжей льдиной тебя догоним.