Думал Тимошка в воду броситься, вплавь к матери добраться. Но рыба таймень не советовала: течение между двух льдин больно сильное.
Плывут льдины, просится на них медведица.
— Льдины вы быстроходные, серебром кованные, снежным ковром крытые, алмазами да яхонтами расшитые, возьмите меня с собой.
Да одной льдине некогда, другая больно высока да узориста, а на третьей полно пассажиров: понасел зверной народ.
Заламывает лапы медведица, просит проезжих потесниться, ей местечко дать. Где там!
Проходили льдины одна другой выше, одна другой краше, блестели уборами и нарядами.
И вдруг видит медведица, рыба-кит на всех парусах прет.
— Cтой! — кричит медведица, — не видал ли ты моего Тимошку?
— Видел, как же, видел твоего Тимошку, — отвечает рыба-кит, — еще свеж на моем боку отпечаток его лапы. Весело плывет! Зубы обещал чистить моржовой косточкой, а от простуды на ночь пятки рыбьим жиром растирать.
Поглядела медведица на кита, и точно, на боку у него отпечаток тимошкиной лапы! Попрощалась с рыбой-китом, села на берегу, пригорюнилась.
Так день прошел, и другой прошел, третий день идет. А медведица все сидит на берегу, дожидается свободной льдины — Тимошку догнать.
Проходили, хоронясь от белых медведей, тюлени, окликала их медведица:
— Не видали ли вы, тюли, моего Тимошку?
— Видели, видели, — отвечали тюлени, — важно в лодке на корме за рулем сидел. Только чудно нам показалось: ноги и руки у него толстыми веревками опутаны.
Не поверила медведица, осерчала:
— Брешете вы, тюли, па моего Тимошку, славного белого медведя.
Пролетали чайки, окликала их медведица, спрашивает:
— Чайки, пухлявенькие мои хозяюшки, не видали ли вы моего Тимошку?
— Видели, видели твоего Тимошку, — отвечали чайки, — как с другими белыми медведями в клетке грузили его на большой пароход.
Тут упала медведица на лед, по льду скребет когтями, приговаривает:
— Расколись, отколись, льдина, вези меня к Тимошке.
— Подожди солнца, — отвечает лед, — сильно скован я, самому мне не отколоться.
Уж хотела медведица в воду броситься, вплавь Тимошку догнать, как видит, моржи идут.
— Не ешь нас, белая медведица, радостную весть тебе несем. Тимошка в клетке сломал железные брусья и с корабля убёг.
Быстроногий олень быстрее ветра летел через снежные горы, спешил в два дня доставить Тимошку домой. Нырял в глубоких сугробах, скользил по зеркальному льду, а где па облачке проедет, там засветится от полозьев золотой след.
Как приехал Тимошка домой, вылез из саней, и первым делом за подарки: вытащил из подмышки метелку-подарок матери, а из-под сиденья новенькие лыжи. И в тот же час принялся учить мать на лыжах бегать.
А как исхудал Тимошка! Шкура на нем обвисла, вся в складках, ровно гармошка. Не узнала сразу своего сынка белая медведица, спрашивает:
— Где твои ушки, сынок?
— Остались мои уши позади слушать да подслушивать, чего злые люди надумают.
— А где твои коготки, сынок?
— Остались мои когти точиться о железные брусья.
— А где твои силушки, сынок?
— Ушла моя силушка на Сарынь-реку, обещала но весне вернуться.
И стал тут Тимошка в снегу кувыркаться, шубу свою чистить, нос да лапы на льду прохлаждать.
Ну, не горе, не обида? Пока Миша спал, два передних зуба у него выпали. И стало ему так скучно, что и сказать нельзя.
А чего, спрашивается, скучать, когда что ни день, солнце дольше в гостях засиживается, спешит всех порадовать. «Вот, думает, посвечу, погрею, откроются набухшие почки па деревьях, поди истомились, бедные, моего прихода дожидаясь».
Вербы в бархатных серых кацавейках, в золотых сережках, во все стороны качаются, боятся, что не всякий их, нарядных, заметит. Но шмель только и ждал их пробуждения и уже впился в золотую сережку. Больно затейнице, а молчит, все еще хорохорится. Старый музыкант ветер тихо движется с кипой нот — весенних песен. А от земли идет такой дурман, надо иметь крепкую голову, чтобы не опьянеть и не закружиться в весеннем воздухе вместе с жуками и бабочками.
А Мише все-то скучно, и сказать нельзя.
— Тебе бы, Миша, — смеется трясогузка, — и лето сидеть в берлоге, прохлаждаться!
А Мише от этих слов обидно стало: поймал неосторожную вертушку и зажал в кулак.
— Миша, — взмолилась птичка, — в лапе у тебя жарко, как в африканской пустыне, неба не вижу, выпусти!
Приоткрыл Миша лапу, да так, чтобы трясогузка могла только голову высунуть.
— Вот что, — говорит Миша, — расскажи мне что-нибудь веселое, да поскорее: скучно мне!
А у птички головка малая с заводом ровно на год, негде старым мыслям хорониться. Как вдруг вспомнила:
— Вот что, Михал Иваныч, совет тебе: путешествуй! Самое что ни на есть веселое. Да еще белых медведей увидишь.