Тут Миша от изумления пасть раскрыл и кулак разжал. А птичка порх, и улетела, да повыше к небу.
— Ну и чудеса, — думает Миша, — вот мы народ какой знатный: не только черные и бурые, а еще и белые медведи водятся!
И чует, горелой кашей запахло.
— Ну и дура баба, не доглядела! — сердится на свою медведиху Миша, — как же можно горелую кашу есть? поди, белые медведи кутьей объедаются, брагой запивают.
И опять одолела скука, просто беда! И с тех пор птицам от Миши житья не стало.
Целые дни проводит Миша то на поле, то в лесу: как бы ту птичку встретить и толком порасспросить про белых медведей.
Как-то в потемках вместо трясогузки поймал Миша ворону за хвост. Хоть и здорово его поклевала ворона, а все же он выпытал у нее, как добраться до белых медведей.
И захватя тайком от медведихи шапку, ни с кем не попрощавшись, пустился в дальний путь.
Будило солнце поутру Мишу, и шел он целыми днями, без устали. А как приходила ночь, устраивался на ночевку, сладко похрапывал. И во сне видел то свою медведиху, то белых медведей, а чаще всего родной лес. Долго шел Михайло Иваныч, аж мозоли натер на лапах, сорвал у березы шкурку, сплел себе лапти, и в березовых идет дальше.
А лапти ему и говорят:
— Ни к чему тебе, Миша, к белым медведям ходить, все это блажь, да и только! Нет края лучше, страны милее, чем Россия. Сам себя изведешь, нас износишь, по пыльной дороге, по кремнистым камням, сквозь кусты пробираясь. Только чур, уговор: не бросай нас на чужбине! Коль возвращаться станешь, иди тем же путем, возле сирой березы остановись, да нас подкинь: охота нам на своей стороне покой найти…
Осерчал Миша, скинул лапти.
— Без вас, — говорит, — тошно, а с вами прямо тоска. Возвращайтесь к себе, авось и без вас дойду!
И пошли лапотки. Идут по пыльной дороге, во все горло орут песни, возвращаются в свой лес под свою родную березу.
Постоял, поглядел им Миша вслед, нахлобучил шапку, и пошел через море-океан пытать судьбу.
И чем дальше идет, тем сумрачнее и небо и земля. Куда ни глянет, дичь да дебрь.
— Не пойму, — удивляется Миша, — дома лето, а тут холодина. Да и леса настоящего нет, все колючий кустарник, и еды подходящей нет, изволь грызть камни да мох.
Видно, звери побаиваются Михайлы Иваныча, никого на пути не довелось ему повстречать. От скуки на привалах стал Миша с эхом аукаться.
Как пошли, потянулись ледяные поля, стало солнце среди бела дня зевать да потягиваться, да такого зевуна дало, на ногах не удержалось и провалилось за снежную гору. Сделалось вдруг так темно, пришлось Мише идти ощупью, падать, подыматься. И ну ругать и кликать солнце!
Хоть шуба на Мише и важная, а холодновато небось. Не хочет он в том себе признаться, но здорово чихать стал на русский манер: как чихнет, получается «здрасте».
Повылезли из воды белые медведи, все, почитай, на голову выше Михайлы Иваныча. И стали его спрашивать: откуда родом, кто такой и почему такая грязная шуба?
— У меня шуба совсем не грязная, а считается куда знатной, — отвечал им Миша, — коль охотник на медведя с рогатиной идет или с вострым ножом, то целится прямо в сердце, чтобы шубу не испортить. А пришел я к вам издалека, посмотреть какие вы из себя, как живете. Да и о себе рассказать.
— Ну что ж, — отвечают белые медведи, — будь нашим гостем, поживи у нас. Тебя охотно послушаем и о себе расскажем.
Варили медведи уху и янтарной ухой Мишу потчевали.
— Не стану, — хмурится Миша, — такой ерунды есть. Где у вас тут лес, охота соснуть и поесть чего путного.
— Лес? — удивились медведи и все в голос закричали: — что это? где это водится? и как это есть надо? — белые медведи никогда леса и в глаза не видали.