И как только оправился, попрощался Михайло Иваныч с белыми медведями, к себе звал медку отведать и обратно в путь в свой родной лес.
То-то житье медведям!
Поди все медвежьи мастера и ученые вышли из дупляного училища.
Старшего Михайлу Иваныча ничем от других учителей нс отличишь: паука везде одна, разве что больнее других за ухо дернет, зато на его уроках сидели на мошкару не заглядывались.
Михайло Иваныч учил медвежат разным медвежьим паукам: как распознавать ловушку-яму от обыкновенной ямы и от ям ручьевых, выземленных гремучим весенним разливом, и яму — заячью лежанку, яму лисью — хвостяную номерку, да подземный провалившийся дом крота.
Нарисует Михайло Иваныч вострой тростинкой на нежной синеватой бересте железный капкан с приманкой, глубокую яму, заботливо прикрытую хворостом и палыми листьями, и заковыляют медвежата к доске, изволь сам рисовать. А не выходит капкан, или спутал, за такие соты-меды учитель больно смажет медвежонка еловым веником по лапе.
Как-то после урока вышел Михайло Иваныч пройтись за зеленую околицу.
Идет Миша в папоротниковой тишине, теплынь, благодать, цвели белые цветы можжевельника. И о чем-то своем лесном раздумался он. Как видит сквозь зелень кусок говядины. Невольно потянулся Михайло Иваныч к приманке и угодил лапой в капкан.
Завыл тут несчастный учитель, только бы вырваться ему на волю. Из всей силы дернул он лапу и провалился в яму.
Вот тебе и дупляная наука!
Еще громче взвыл Михайло Иваныч.
На вой прибежанe заячья, не лисья, а настоящая западня. Все до самых мелочей, как на доске в школе. Хотели медвежата вытащить медведя, да виданое ли дело: яма больно глубока, Mишa тяжел, и пустились косолапые врассыпную кликать на помощь.
А Михайло Иваныч только и успел прокричать им вдогонку: «Прощайте». И подумал, жизнь-то, знать, ни ухом, ни ноздрей, ни зубом, ни лапой не охватишь!
И напал на него морок.
Пришли люди, видят медведь в яме, то ли спит он, то ли притворяется, да это не меняет: прощайся с лесом!
А когда Миша очнулся: странное дело, земля движется под ним и без его помощи, и куда несет его, неизвестно. Любя порядок, вынул Михайло Иваныч из своей шерстяной сумки записную книжку и записал по медвежьему счислению год, месяц и день случившегося с ним приключения.
В поезде с Мишей было немало таких же как и он мохнатых. Были и с крыльями, и с рогами.
Лиса бахвалилась: «везде жить можно!» Она еще не знает, что ей придется коротать свой век в домике за колючей изгородью в соседстве с рябенькими цесарками, павлином и другими вкусными птицами.
А пингвин не замечал дороги: так был поражен своим сходством с человеком, о котором раньше ничего не слышал.
И все эти звери, такие непохожие друг на друга, ехали чтобы поселиться в зоологическом саду и зажить вместе.
Там, где живет нынче Миша, все размерено, все по часам, и все дни как один. Редко что и происходит.
Да вот как-то сторож забыл запереть за собой дверь, этим воспользовалась семья обезьян. В два прыжка очутились обезьяны в саду и взобрались на самое высокое дерево. Пока глава семьи раскидывает умом, как добраться до своей жгучей родины, мать обезьяна показывает детям на движущееся по голубому небу запыхавшееся облачко, на тенистые деревья, на зеленую лужайку, на рассыпавшихся по саду, без устали поющих птиц. Обезьянкам все бы хотелось потрогать, подержать в цепких лапах. И вдруг видят солнце. Захотелось им на солнце, затормошили мать: «как бы нам на солнце взобраться?» Попробовали полететь, да мало чего вышло. Решили, всему виной хвост: за все без толку цепляется. Незаметно прошло время, наступил обеденный час, и проголодавшиеся обезьянки запросили есть. Мать обезьяна весь сад обшарила, да только нет нигде ни бананов, ни фисташек. Понурые ждали ее дети, жалея о клетке, где у них было всего вдоволь. А когда с пустыми руками вернулась мать, они не выдержали, и мелкие обезьяньи слезинки заблестели на их грустных глазах. А на вопрос матери: «далеко ли до Африки?» отец только пожал плечами. «Пора возвращаться в клетку, сурово сказал он, Африка детям не нужна!»
Слоны работали целыми днями, давая представления, у них не было и минуты на раздумье. Слоны ждали ночи, чтобы забыться сном, и видели свои тростниковые сны: эти сны прибавляли им силы так жить сто и еще сто лет.
Лев с завистью смотрел на бабочек. Вот они только что были в его тюрьме, и казалось, останутся навсегда, как и он, пленниками, но вдруг, одним взмахом крылышек, становились свободными: падали перед ними скалы, рвы превращались в лужицы. «Стать бабочкой!» Вот о чем в неволе мечтал царь зверей.
Страус, не желая менять привычек пустыни, при всяких пустяках зарывал голову в песок. И удивлялся, как это его дети обходятся без этой верной защиты. А страусята считали своих родителей отсталыми провинциалами, пекли из песка пирожки и были похожи на всех городских детишек.