Та подлетела к цветку, и маленький принц очень испугался — ведь по сравнению с ней он был совсем крошечный и слабый. Но, увидев Дюймовочку, он пришел в восторг, — такой хорошенькой девушки он еще никогда не видел. И вот он снял с себя корону и надел ее на Дюймовочку, потом спросил, как ее зовут и не хочет ли она выйти за него замуж и сделаться царицей цветов? Вот это был настоящий жених! Не то что отпрыск жабы или крот в бархатной шубе. Поэтому Дюймовочка дала согласие красивому принцу. Из всех цветов вылетели эльфы — юноши и девушки, такие прелестные, что Дюймовочка никак не могла на них налюбоваться. Каждый преподнес невесте подарок, и больше всего ей понравились прозрачные крылья большой стрекозы. Их надели Дюймовочке на спину, и теперь она тоже могла перелетать с цветка на цветок. То-то была радость! Ласточка сидела высоко в своем гнезде. Ее попросили спеть свадебную песню, и она старалась петь как можно лучше, но втайне все-таки грустила, потому что любила Дюймовочку и не хотела с ней расставаться.
— Тебя больше не будут звать Дюймовочкой, — сказал невесте эльф. — Это некрасивое имя, а ты такая хорошенькая! Тебя будут звать Майей.
— Прощай, прощай! — прошептала ласточка и с тяжелым сердцем улетела из теплых стран на родину, в далекую Данию. Там у нее было гнездышко, как раз над окном того человека, который умеет рассказывать сказки. Он услыхал ее «кви-вить, кви-вить», а от него и мы узнали всю эту историю.
Лен цвел чудесными голубыми цветочками, мягкими и нежными, как крылья бабочек, а пожалуй — и того нежнее. Его ласкало солнце, поливал дождь — и льну все это было так же полезно и приятно, как маленьким детям, когда мать умоет их, а потом поцелует. Дети от этого хорошеют, хорошел и лен.
— Люди говорят, будто я уродился на славу и еще вытянусь в длину, — сказал однажды лен, — а потом из меня выйдет отличный кусок холста. Ах, какой я счастливый! Счастливее всех! Как хорошо мне и как радостно знать, что из меня выйдет прок. Солнце меня веселит, а дождь освежает, и он такой вкусный! Ах, я так счастлив, так счастлив! Я самый счастливый на свете!
— Ну, ну — отозвались колья в изгороди. — Ты еще не знаешь жизни, а мы уже знаем, — видишь, какие мы сучковатые!
И они жалобно заскрипели:
— Вовсе не конец! — сказал лен. — Завтра опять будет греть солнце, опять пойдет дождик. Я чувствую, что расту и цвету. Я счастливее всех на свете!
Но вот раз пришли люди, схватили лен за макушку и вырвали с корнем. Как больно было! Потом его положили в воду, словно собираясь утопить, а вынув из воды, держали над огнем, будто хотели изжарить. Ужасно!
— Не вечно мы можем жить в свое удовольствие! — сказал лен. — Приходится и потерпеть. Зато поумнеешь.
Но льну приходилось уж очень туго: и мяли-то его, и ломали, и трепали, и чесали — чего-чего только с ним не делали, всего не упомнишь даже! Но вот, наконец, он очутился на прялке. Скррриппепец! Тут уж поневоле все его мысли разлетелись во все стороны.
«Ну что ж, я ведь долго был очень-очень счастлив! — думал он, пока его так пытали. — Надо быть благодарным за все хорошее, что выпало мне на долю! Да, надо, надо!.. Ох!» — И он повторял эти слова, даже когда попал на ткацкий станок.
Но вот, наконец, из него вышел большой кусок превосходного холста. Весь лен до последнего стебелька пошел на этот кусок.
— Какая это удача! Вот уж не думал, не гадал! Как мне, однако, везет! А колья, те ничего не понимают со своим скрипом: «Скрип, скрип, скрипепец, вот и песенке конец!» Песенке вовсе не конец. Она только теперь начинается. Вот счастье-то! Пускай я немножко пострадал, зато из меня вышел толк. Нет, я счастливее всех на свете! Какой я теперь крепкий, мягкий, белый, длинный! Это, пожалуй, получше, чем просто расти или даже цвести в поле. Там никто за мной не ухаживал, воду я только и видел, что в дождик, а теперь ко мне приставили слуг, каждое утро меня переворачивают с боку на бок, каждый вечер поливают из лейки. Сама пасторша произнесла надо мной речь и сказала, что во всем околотке не найдется лучшего куска. Ну, можно ли быть счастливее меня!
Холст взяли в дом, и он попал под ножницы. Ну и досталось же ему! И резали-то его, и рвали, и кололи иголками! Да, да! Нельзя сказать, чтобы это было приятно! Зато из холста вышло двенадцать… таких принадлежностей туалета, которые не принято называть в обществе, но в которых все нуждаются. Целых двенадцать штук вышло!
— Так вот когда только из меня вышел толк! Вот каково было мое назначение! Как это хорошо! Теперь и я приношу пользу миру, а в этом ведь весь смысл, вся радость жизни. Нас двенадцать, но все же мы — одно целое, мы — дюжина! Какое счастье!
Прошло несколько лет, и белье износилось.
— Всему на свете бывает конец! — говорило оно. — Я бы и радо послужить еще, но нельзя же требовать невозможного!
И вот белье разрезали на тряпки. Оно уж думало, что ему совсем пришел конец, — так его рубили, мяли, — варили… как вдруг оно превратилось в тонкую белую бумагу!