– У меня этого добра ещё много! – сказал лавочник. – Книжка досталась мне от одной старухи за горсточку кофейных зёрен. Давайте восемь скиллингов и забирайте остальные листы.
– Спасибо! – сказал студент. – Я возьму их вместо сыра! Я обойдусь и одним хлебом с маслом! Вы – прекрасный человек и практичный хозяин, но в поэзии разбираетесь не больше этой бочки!
Он выразился довольно невежливо, приведя для сравнения бочку, но лавочник рассмеялся, и студент тоже: он ведь просто пошутил. Зато обиделся домовой. Как смели нагрубить самому домовладельцу, продавцу лучшего масла!
Наступила ночь. Лавку заперли, и все, кроме студента, улеглись спать.
Домовой вошёл в спальню и одолжил язычок хозяйки – он ей ведь не нужен был, пока она спала. Стоило домовому прикрепить этот язычок к какому-нибудь предмету в лавке, как тот сейчас же обретал дар слова и мог высказать все свои мысли и чувства не хуже самой лавочницы. Хорошо ещё, что язычок мог служить лишь одному предмету зараз, а то они просто оглушили бы друг друга.
Домовой прикрепил язычок к бочке, в которую сваливались старые газеты, и спросил её:
– Вы в самом деле не знаете, что такое поэзия?
– Знаю! – ответила она. – Это то, что обычно печатается внизу газеты и потом отрезается. Полагаю, что во мне этого добра побольше, чем у студента, а я ведь только ничтожная бочка в сравнении с самим лавочником.
Потом домовой подвесил язычок к кофейной мельнице – то-то она замолола! Затем к кадочке из-под масла и, наконец, к выручке. Все оказались одного мнения, а с мнением большинства приходится считаться!
– Ну погоди, студентик! – сказал домовой и тихонько поднялся по чёрной лестнице на чердак, где жил студент. В каморке было светло. Домовой заглянул в замочную скважину и увидел, что студент не спит и читает рваную книгу. От неё струился волшебный свет! Один яркий луч, исходивший из книги, образовывал как бы ствол великолепного дерева, которое упиралось вершиной в самый потолок и широко раскинуло свои ветви над головой студента. Листья его были один свежее другого, каждый цветок – прелестной девичьей головкой с жгучими чёрными или с ясными голубыми глазами, а каждый плод – яркой звездой. И что за дивное пение и музыка звучали в каморке!
Крошка-домовой не только никогда не видел и не слышал ничего подобного, но и вообразить себе не мог! Он так и замер на цыпочках у дверей и всё глядел, глядел, пока свет не угас. Студент уже потушил лампу и улёгся в постель, а домовой всё стоял на том же месте. Дивная мелодия всё ещё звучала в комнате, убаюкивая студента.
– Вот так чудеса! – сказал домовой. – Не ожидал! Надо бы переселиться к студенту! – Подумав хорошенько, он, однако, вздохнул. – Нет, у студента ведь нет каши!
И он спустился опять вниз в лавочку. И хорошо сделал. Бочка чуть было не истрепала весь хозяйкин язычок, рассуждая о своём содержимом с разных сторон. Домовой отнёс язычок обратно хозяйке, но с тех пор вся лавка – от выручки до растопок – была одного мнения с бочкой. Все стали относиться к ней с таким уважением, так уверовали в её богатое содержание, что, слушая, как лавочник читал что-нибудь в вечернем «Вестнике» о театре или об искусстве, твёрдо верили, что и это всё взято из бочки.
Но крошка-домовой уже не сидел, как бывало прежде, спокойно на своём месте, прислушиваясь ко всей этой премудрости. Едва только в каморке у студента показывался свет, домового неудержимо влекло туда, словно лучи этого сияния были якорными канатами, а сам он якорем. Он глядел в замочную скважину, и его охватывало такое же чувство, какое испытываем мы при виде величественной картины взволнованного моря в час, когда над ним пролетает ангел бури. И домовой не мог удержаться от слёз. Он и сам не знал, почему плачет, слёзы лились сами собой, а самому ему было и сладко, и больно. Вот бы посидеть вместе со студентом под самым деревом! Но чему не бывать, тому и не бывать! Домовой рад был и замочной скважине. Даже когда наступила осень, он простаивал целые часы в холодном коридоре. Из слухового окна дуло, было холодно, но крошка-домовой ничего не чувствовал, пока свет не угасал и чудное пение не замирало окончательно. У! Как он дрожал потом и торопился пробраться в свой уютный и тёплый уголок в лавке. Зато когда подходила очередь рождественской каши с маслом, на первом плане был уж лавочник.
