— Прощай, брат-странник из Братства Дороги, а есть и такое. Вряд ли еще свидимся, я не прохожу дважды по той же тропе. Желаю найти, что ищешь. Одним из наших было сказано: ищите и найдете, просите и вам дастся, стучите и вам отворят. Прощай!
Странник ободряюще улыбнулся и, перехватив посох, неспешно зашагал на запад, по берегу озера, вдоль кромки. Я долго смотрел вслед, на уменьшавшуюся фигурку, на развевающийся плащ, хлопающий на ветру. И почему-то стало немного грустно, как становится грустно при виде чего-то, что уходит безвозвратно и никогда не повторится. Грустно и потому, что не увижу всего, что увидит он, — ведь мой путь не Время, не Вечность, а жизнь.
Стало грустно и вместе с тем легко: я не увижу, как закатится в последний раз за горизонт больное, умирающее солнце, — закатится, чтоб не взойти вновь. Не увижу вначале удивленных и недоумевающих, а затем и испуганных лиц, с безнадежным отчаянием ждущих рассвета. И как поймут, что его больше не будет.
Я не увижу, как обреченно будут бродить по опустевшим улицам заброшенных городов жалкие бледные тени, что именовались некогда людьми. И не услышу того отчаянного, раздирающего душу вопля последнего человека, понявшего, что он — последний, понявшего, что после него уже никого не будет — никогда. И лишь тоскливо поющий ветер подхватит этот крик, неся его всё дальше и дальше, разнося по безлюдным просторам земли.
И уже не будет и этого человека, а крик будет всё так же звучать под вечно звездным небом, и будет звенеть еще тысячи и тысячи лет, отдаваясь гулким эхом в пустом и мертвом мире, напоминая о безвозвратно ушедшем, напоминая, что всё пройдет и канет в Лету.
Но я не услышу этого, — лишь только звезды, сверкающие в ледяном мраке, безнадежно далекие, может быть, равнодушно мигнут при этом звуке. Лишь только звезды, ибо это будет их мир — освещаемый космическим светом, немеркнущим, холодным, мир застывшей бесконечной ночи, в котором рассвета не будет никогда. Это будет мир тишины, вечного безмолвия, где курганами рассыплются города, и песком осыпятся курганы, и все дороги поведут в никуда…
Я не увижу всего, это не мои дороги, а его, чей путь — Время, Дорога Вечности, дорога без начала и конца. Я смотрел вслед Ангелу-Страннику, тающему в темно-синей дали, уходившему, куда уходила ночь, и покачал головой. Прощай, у каждого своя судьба, ты сам это сказал…
А затем вздохнул и неизвестно чему улыбнулся:
— Значит, это была не греза, не сон…
…Петька-холодильщик в ту ночь всё-таки замерз, — я думал, мне только показалось будто он упал на углу, но его там и нашли. Об этом я, правда, узнал только в день похорон.
В то утро, накачавшись обезболивающим, я вышел на улицу. Кто знает, много ли осталось ходить самому? Я решил, пока смогу — надо выходить. А вынести и так вынесут — вперед ногами, — и меня не спросят. Да и не мог я уже смотреть на одни и те же стены, не мог видеть глаз матери, даже не заплаканных или укоряющих, а застывших от безысходности в страшном молчании.
Злой и усталый, а полностью снять боли не удалось, я ковылял по улице, а вокруг текла обычная городская жизнь: спешили прохожие, детвора кидалась снежками, дворники посып
— Э-эх! — раздался голос, осуждающий и сожалеющий одновременно. — Напьются, а потом всё ходют тут, бродют.
Я оглянулся: на скамейке, у входа во двор, сидела пожилая полная женщина, укутанная в пуховую шаль. Сурово поджав губы, она неодобрительно покачала головой.
— И когда только успевают?
И, заметив, что я остановился, обратилась ко мне:
— Вот побродит так, побродит и свалится где-нибудь. Один недавно так добродился.
У меня неприятно кольнуло в сердце.
— Кто? — я почему-то слегка побледнел. — Кто добродился?
— Да был тут один, — она пренебрежительно махнула. — Может, сами знали, холодильщиком подрабатывал. Его так и кликали: Петька-холодильщик.
Я вздрогнул.
— К-к-как?
И скривился от прострела. Женщина повторила, и в голове всё закружилось, я скрипнул зубами, — перед глазами пронеслись: ночь, фонари, пьяный. А та продолжала болтать без умолку.
— Когда? — я резко перебил, голос охрип. — Когда это было?
Может, не в ту ночь?
— Ну, вчера утром и нашли, — обиженная невежливостью, женщина чуть насупилась, но желание посудачить о столь интересном, по ее мнению, событии было сильней. — Нашли, а он уж холодный. Сегодня вот хоронить должны. Пить ведь, ироды, прости Господи, не умеют. Хоть и грешно так о покойном, но Петька этот и дня не просыхал. Он как-то и к нам захаживал, всё на рюмку напрашивался, пока не прогнала его. И своему тогда же заказала, чтоб не связывался…
Она болтала уже то ли о муже, то ли сыне, но мне стало не до нее — всё сходилось. Я развернулся и побрел прочь.
