— А знаешь, кто виноват в смерти муженька твоего? Знаешь? — широко и злобно улыбаясь, я смотрел ей в глаза. — Я! Да, я! Я ведь видел его в ту ночь, как упал он, как замерзал под окном, но не захотел и не вышел! Не вышел потому, что не захотел! Понимаешь, не захотел и всё! И плевать, что от этого и окочурился!
Насмешливо и нагло скалясь, хотя внутри трясло, я окинул лихорадочно блестевшим взглядом испуганные, застывшие лица и желчно сплюнул.
— Ну, а вы-то, родственнички, вы-то, что постные физиономии корчите? Неужто и впрямь скорбите? Неужто покойного так жаль? Бог с вами! Ведь плевать вам на него, а? Или в любовь к ближнему сегодня играем? — я хрипло рассмеялся. — Только не любовь у вас получается, а изнасилование! Покажите мне, кто ближнего любить умеет? Ведь не вспомните больше о Петьке вашем, когда разойдетесь! Про ужин сытный не забудете, а про него за столом и не вспомните. Только для повода к стопке. Покойники они же к аппетиту! — я коротко хохотнул, а затем резко смолк и чуть ли не заорал. — Чего уставились?! Я что-то не то говорю? Ведь и вы, «соболезнующие и скорбящие», тоже бы не вышли из квартирок своих тепленьких, чтоб чужому помочь! Или это не принято говорить? Наверно, нужно глазки закатывать, когда помирает кто. И воздыхать: ах, все мы бренны. Да, бренны! Только закатывать глазки и воздыхать я не буду! Слышите? И по жизни я пойду легко и играючи, и счастлив буду назло всем, слышите, я обещаю! И на похоронах моих будет весело, я сам буду петь и плясать перед катафалком, приходите, не пожалеете!
Я хрипло закашлялся, пытаясь рассмеяться, и, тяжело дыша, замолк, исподлобья обводя всех мутным взглядом. Угрожающе качнувшись, ко мне шагнул крепкий, коротко стриженный парень в потертой дубленке.
— Ну, ты, — лениво, с трудом выжевывая слова, процедил он, — знаешь, братишка…
— Сереж, не надо! — женщина схватила того за руку и умоляюще заглянула в глаза. — Оставь! Он больной или пьяный. Не надо, Пете этим не поможешь…
Немного постояв, словно раздумывая, парень разочарованно вздохнул, а затем, смерив меня презрительным взглядом, пренебрежительно сплюнул.
— Ладно, живи, — и лениво, с неохотой развернулся. — Дядь Пете этим, конечно, не поможешь, а то бы я кое-кому…
И он крепко матюгнулся. Люди очнулись. Неловко потоптавшись, украдкой бросая на меня то ли осуждающие, то ли недоумевающие взгляды, они двинулись дальше. Но я на них уже не смотрел. Меня трясло, меня била мелкая нервная дрожь, — я не знал, что творится со мной, но в этот миг страшно захотелось умереть. Умереть тут же, чтоб больше никого не видеть, не слышать, до того стало тошно.
Стало тошно до слез, но меня вновь, как несколько дней назад, охватил странный смех — надрывный, кашляющий, сухой. Он рвался помимо воли — судорожными, нервными глотками-всхлипами, и ничего поделать с собой я не мог. Пошатываясь от рвущегося наружу смеха, я, еле передвигая ноги, доплелся до столба и измученно привалился к нему спиной. Во рту пересохло, проступил холодный пот. Мутило.
— Молодой человек, вам плохо?
И меня легонько тряхнули. Я дернулся и поднял голову. Смех оборвался. Передо мной стояла худенькая русоволосая девушка в берете и, слегка наклонив голову, робко глядела тихими серьезными глазами.
— Вам плохо, да?
Я скривился.
— Нет, мне очень хорошо. Но это мои проблемы.
— Может, вам… — начала было девушка, но я перебил.
— Чего вы все ко мне лезете? — меня вновь затрясло. — Что у вас за манера такая — в душу лезть?! Не надо меня трогать, слышите, не надо!
Я зло смотрел на нее, и она, смутившись, сделала шаг назад.
— Извините, — пролепетала она, — я думала, вам плохо.
В глазах ее мелькнула обида.
— Извините, — она развернулась и тихо пошла.
Я опустил голову. Ну она-то здесь причем? Стало стыдно.
— Постойте, — хрипло окликнул я, — не уходите.
Девушка удивленно обернулась.
— Извините, — и шагнул к ней. — Я… я некрасиво повел себя.
Ее глаза смягчились и просветлели.
— Ничего, я не обиделась.
Я потер лоб.
— Просто… я сорвался… — я помолчал и отвернулся. — Надоело уже всё. До смерти.
— Почему? — она внимательно и серьезно глядела на меня. — Что-то случилось?
Я только махнул рукой. Не знаю, что у меня было на лице, но тут она сделала, чего я вообще не ожидал: она с непонятной грустью улыбнулась и ласково провела ладошкой по моей щеке. Я вздрогнул. Это была странная девушка — руки у нее оставались теплыми даже на холоде.
— Ничего, — она покачала головой, — я же всё видела.
Я уставился на нее — о чем она?
— Ну-у, — она замялась, — я про похороны.
И торопливо заверила:
— Это просто нервы, да-да. Это бывает.
— Наверно, — я вздохнул. — Но всё равно спасибо. Это я серьезно. Другая и не подошла бы.
— Да не за что.
Она застенчиво поправила волосы, выбившиеся из-под берета, и смущенно улыбнулась. Улыбнулся и я.
— Как вас зовут-то хоть?
Но она ответила не сразу.
— Знаете что, — девушка закусила губу и быстро взглянула на меня, — вам в какую сторону?
Я ухмыльнулся и пожал плечами.
— Без разницы. Я не тороплюсь.
