Яга кивнула, и я медленно отозвала дар. Огонь, куснув напоследок старуху за плечо, с шипением истаял, как туман поутру. Я с трудом сделала шаг назад, чтобы меня не было видно в блюдечке, а затем покачнулась и упала на руки Кощею. Тот сжал меня в объятиях и оттащил к лавке, глазами показывая, что надобно молчать. Я и не спорила. Из носа хлынула кровь, а тело обмякло, как мокрая тряпичная кукла.
Хорошо, что старуха этого уже не видела!
– Краса-то тебе в этот раз на что? – спросила Яга. – Что надумала, Елена?
– Царя шамаханского очаровать хочу, – ответила она не таясь, а, наоборот, бахвалясь. – Богат и знатен он, а царство его словно лакомый кусочек на блюде.
Яга усмехнулась. По разобранной трапезной пронесся тихий перезвон ее серебряных браслетов.
– Ну да выкрутишься как-нибудь. Нравы там чуждые нам: девки, говорят, ходят в платки замотанные.
Скрипнула заслонка, и из печи осторожно высунулся вороний клюв.
– В платки замотанные, – задумчиво повторила старуха и вдруг резко обронила: – Ладненько, поговорили – и хватит. Здоровья желать не буду, да и прощаться тоже. Свидимся!
Блюдце смолкло. По полу покатилось алое яблоко. Яга подняла его, обтерла о юбку и, недолго думая, с хрустом надкусила.
– Ну вот и все, – шепнул мне Кощей. – Вот и сказочке конец, а кто слушал – молодец!
В пустой голове огрызки мыслей носились крикливыми галками. Навалившаяся слабость сковала надежнее цепей. Сквозь пелену опускающегося тумана я разглядела приблизившуюся Ягу. Ее прохладная ладонь легла на мой горячий лоб.
– Ты молодец, Василиса, – тихо повторила она. – Тут Кощей прав.
Ее слова драгоценными каменьями упали мне в сердце и засияли в лучах ослепительной улыбки Кощея. Той, что я успела увидеть, прежде чем растворилась в пахнущей травами и яблоками темноте.
Домовой наводил порядок в трапезной. Его негромкие, полные досады и горечи вздохи доносились из красного угла. Там горой высились вещи, требующие починки: и кухонная утварь, и пара лавок, и скособоченный сундук. Сметенные в одну большую кучу осколки черепов ждали своего часа. На лежанке у печи посапывал черный ворон.
В окно заглянула луна. Она покачнулась на темных облаках, как на волнах, и камнем соскользнула в глубину ночного неба.
Кощей поднес к губам чашку с ромашковым чаем и сделал глоток. Яга отщипнула от рыбного пирога кусочек и не глядя отправила его в рот. Взгляд льдистых глаз не отрывался от блюдечка. Алое спелое яблочко неспешно катилось по каемочке. На серебристом дне, стоило только ряби успокоиться, промелькнуло молодое мужское лицо с шапкой медных волос.
Возлюбленный Василисы привстал с коня, будто почуял, что за ним наблюдают. Пальцы натянули повод. Костяшки побелели от затаенного напряжения.
– Когда ты ей скажешь? – спросил Кощей и кивнул на молодца на коне. – Когда откроешь правду о нем?
Яга склонила голову набок и задумчиво коснулась мочки уха. Тяжелые золотые серьги с тихим лязгом соприкоснулись с перстнями. Ее глаза сощурились, всматриваясь в картинку на дне блюдца.
– Всему свое время, друг мой. Всему свое время…
Белесая пелена дождя укрыла собой темный хвойный лес. Шум воды смешался с мелодией ветра в кронах деревьев и как по волшебству сложился в убаюкивающую колыбельную. Казалось, в ней вот-вот шепотом ручья проскользнет голос матушки, прозвучат ласково слова, которые она напевала мне в детстве. Те самые, что я забыла, те самые, что день за днем мучительно вспоминала перед сном… Порой чудилось, что сейчас, вот сейчас, разгадка ночной звездой нетерпеливо соскользнет в ладонь, лишь чуток опалив кожу раскаленным светом. Да только к мигу, когда туман памяти рассеивался, разум уже погружался в сонную дымку – такую же вязкую, как зеленые мшистые воды болот.
В приоткрытые ставни дыхнуло сладостью сырой земли, и вместе с ней, разрезав полупрозрачные занавески острыми крыльями, в избушку влетел Тень. Сделав круг по трапезной, черный ворон камнем упал на верхушку пышущего жаром самовара. В начищенном медном боку промелькнул птичий глаз. На скатерть, расшитую цветочными узорами, с иссиня-черных перьев закапали украденные у леса слезы. Тень мрачно каркнул, будто поздоровался, и отряхнулся, как собака, пущенная в сени в непогоду. Ледяные капли оросили мое лицо, холодными иголками впились в кожу, и я раздосадованно смахнула их ладонью.
– Друг мой верный, – рассеянно проговорила Яга. – Замерз, мой хороший?
Ее взгляд, доселе намертво прикованный ко дну опустевшей чашки, ненадолго переместился на Тень. Холеная рука с серебряными браслетами на запястье нежно легла на черную птичью голову. Длинные пальцы, усыпанные перстнями, по-хозяйски прошлись по черным перьям у горла. Тень размяк от нежданной ласки и разве что не замурчал, как кот.
Мы с Кощеем переглянулись. Он закатил глаза, и по беззвучно шевельнувшимся губам я прочла снисходительное: «Вот угодник!» Я лишь фыркнула в ответ. Кощею ли порицать? Он и сам тот еще балахвост. За время учебы у Яги я к его повадкам попривыкла, а поначалу стыдом наливалась, как красное спелое яблоко на ветке.
