Вопросы посыпались как горох из разорванного мешка, но Яга ни один из них не удостоила ответом. Вместо этого она снова что-то зашептала – стихотворное, напевное, сливающееся с шумом поднявшегося ветра. Кроны деревьев зашелестели от внезапно налетевшего порыва, и в щель между ставнями занесло горсть зеленых дубовых листков. Вдогонку по половицам застучали сорванные желуди с надломленными шапочками. Из леса пахн
Пол под ногами покачнулся, будто дно лодки, поймавшей гребень волны. Лавки вместе со столом накренились, и я едва успела отпрыгнуть вбок, чтобы не зашибло. Миг – и лавки, царапая половицы, заскользили в другую сторону. Я уцепилась за край печи, но от нового толчка чуть не улетела вниз – в широко распахнувшиеся ставни, за которыми промелькнули… мощные куриные лапы с острыми когтями. Они вспороли землю, как остро заточенные мечи – брюхо врага.
Рука соскользнула, и я бы рухнула в эту ощерившуюся ставнями пасть, но в ворот рубахи вцепился домовой и потянул на себя, как котенка за шкирку поволок.
– Повернись-ка, избушка, к лесу задом! – громко крикнула Яга.
Пол снова покачнулся под нами, но уже не так сильно. И все равно котелки и утварь посыпались из печи, как вытрясаемые монеты из худого кошелька.
В окне темная зелень леса сменилась на опушку с блестящей вдалеке лентой реки.
– Беги-ка к воде, родная! – приказала Яга. Она стояла на ногах так твердо, будто вросла в выщербленные половицы. – Раз-два!
Откуда-то из-под крыши раздалось довольное кудахтанье, а затем все в избушке вновь пришло в движение: лавки накренились, стол уехал к печке, а окованный железом сундук со скрипом заскользил по трапезной, словно сани по льду. Вечнозеленые сосны и усыпанные зеленой листвой березы в окне стали отдаляться, кроны деревьев быстро превращались в точки на горизонте, залитом кровавым златом заката.
Я подкралась к окну и, свесившись с него, тихо охнула. Наша избушка обзавелась куриными ножками и теперь со всей дури мчалась вперед. Из-под ее лап летели комья земли, острым дождем брызгали камни, песок и трава. Животные разбегались, опасаясь оказаться у нее на пути. Птицы сбивались в стайки и поспешно бросали насиженные гнезда.
По лицу что-то мазнуло – легкое, но жестковатое. Я отпрянула, как от лизнувшего пятки огня, и совсем рядом, разрезая небо черными крыльями, точно ножами, промелькнул ворон. Его когтистая лапа легла на ставни, но сорвалась так быстро, что глаз едва успел заметить это движение.
– Кар? – вырвалось из клюва птицы. Я бы поставила на кон все перстни Кощея, что в этом вопле не было ни одного приличного слова. – Ка-а-ар?!
– Не ведаю, – честно ответила я.
– Кар! – потребовал он.
Я протянула руку и, ухватив его за хвост, втащила в окно. Перекувыркнувшись в воздухе, колдовская птица спиной и распахнутыми крыльями впечаталась в побеленную печь, а затем черной кляксой стекла вниз головой к заслонке с витой ручкой.
– У воды я сильнее буду, – крикнула Яга то ли мне, то ли Тени. – Ну же, милая, скорее!
Избушка еще быстрее начала перебирать ногами. Теперь она не просто бежала, а неслась, торопливо прыгая с места на место, точно играла с кем-то в чехарду.
Перезвон колоколов, нежданно обрушившийся на трапезную, едва не оглушил. Ворон придушенно каркнул и, отодвинув когтистыми лапами заслонку, забился внутрь печи. На миг показались мощные руки домового, которые придвинули затворку обратно, как крышку гроба, надежно запечатав обоих трусишек в глубине очага.
Я же зажала уши ладонями и крепко оседлала лавку, как скакуна. За спиной отголоском беды пронесся звон разбитых плошек. Пол усыпала костяная пыль, а под ногами смачно хрустнули осколки черепов. В них Яга хранила свечи да всякую мелочь.
– Что это? – спросила я, стараясь перекричать ветер. Тот, будто в отместку, завыл сильнее. – Что?
– Не что, а кто, – вздохнула Яга, внезапно оказавшись рядом.
Она поправила забранные наверх волосы, выдохнула, как перед прыжком в ледяную прорубь, и запустила красное яблочко по каемке серебряного блюда. Его дно всколыхнулось, как если бы кто-то бросил в гладь озера камешки, а затем рябь улеглась. Прикусив язык, с которого рвалась брань, я уставилась на изможденную старуху, уже знакомую мне. Такой была Аленка, пока не отведала гостинца Яги. Вот только глаза у чужачки были черны, как зимняя ночь, а на дне их плясал колдовской огонь – злой, кусачий, как стая голодных охотничьих псов.
– Яга! – прошамкала старуха беззубым ртом и недобро улыбнулась. От таких улыбок кровь стынет в жилах, они опаснее меча на поясе врага. – Сколько лет, сколько зим!
– Сколько б ни прошло, еще б столько же не виделась, – ответила Яга, склоняясь к столу, да так, чтобы загородить меня. – Чего надобно-то, Елена Прекрасная?
Прекрасная?
