В тот вечер я с Петухом на площади базарной и повстречался, когда по рядам овощным шатался, обшаривая баки и коробки мусорные, ужин добывая. Он тем же занимался, хотя поначалу пытался вид сделать, что просто прогуливается, — мол, за кого ты меня, осел, душа мужицкая, принимаешь?! Похорохорился, попетушился, но потом сник.
— Может, так и надо, а? — и Петух вздохнул, усевшись на кучу соломы, клюя гнилой капустный лист. — Может, в этом и заключается правда сермяжная? Исконная, из глубин народных идущая… Может, выйду я из лишений тяжких очистившимся и просветленным, как считаешь? Ведь со многими великими так было. Да, да! — пораженный этой внезапно пришедшей мыслью, он на мгновение застыл, а затем оживился, вскочил и заходил взад-вперед. — А ведь и впрямь многие со дна начинали! Многим ведь и не такое приходилось есть, не в таких местах ночевать случалось. Вспомни, Осел, андеграунд наш, субкультуру панковскую. Хоть и не поклонник я их, но тем не менее — феномен культуры, это бесспорно!
И Петух воспрянул, и его понесло, хотя история его была самая банальная. Хозяйка его обещалась кому-то на день рождения свой индейку приготовить (мода у нас такая в последние годы пошла на блюдо это, сериалов, что ли, насмотрелись, не знаю). А так как никто у нас индейки живой даже на картинках не видывал, и даже объяснить не мог, что это за птичка такая, то решила Петуха на это дело сподобить. (У нас все так делают: мода есть, индеек нет, вот петухам и приходится за собратьев своих пернатых отдуваться, а гостям званым — только вид делать да ахать: ах, индейка была просто божественна!)
— Мне, конечно, лестно было за птицу столь благородную сойти, — разглагольствовал Петух, вальяжно развалившись на соломе, ковыряясь в клюве и время от времени сплевывая. — Я бы назвал это даже вполне заслуженной кармой: после, не буду скромничать, весьма достойной во всех отношениях жизни и мученической смерти под ножом хозяйки реинкарнироваться в индейку — что может быть почетней? Из разночинцев да в князья! Однако по размышлению зрелому, а я еще вечером разговор хозяйский подслушал, взвесив все «за» и «контры», решил-таки я дать деру. Знаешь, камрад, как ни банально это, а я банального на дух не переношу, жить всем хочется. Даже Христос, говорят, в Гефсимании просил чашу мученическую мимо пронести. Что же с простого петуха смертного спрашивать? Я — птица скромная, и ничто человеческое мне не чуждо. Хотя перспектива индейкой стать в жизни своей загробной, признаюсь, была заманчива…
Как разочарован был, как плевался потом Петух, когда узнал от Пса, что его благородная индейка заморская всего лишь наш банальный индюк, которого у нас никто и за птицу-то не считал! А в тот вечер решили мы вместе двинуть с утра в город.
— Сельский уклад, понимаешь ли, коллега, бесперспективен в своей экономической перспективе, — убеждал меня с соломы пернатый философ, хотя я ему вроде бы и не возражал. — В постиндустриальном обществе нет места нашим Глашам да Параскевьям, семечки на завалинке лузгающим. Поэтому в город надо рвать, там работу найти легче, да и вообще к культурной жизни приобщимся.
…Через два дня мы были уже в городе. Петух, правда, ходоком оказался никудышным, всю дорогу почти на мне ехал да семечки, на базаре подобранные, лузгал.
— Ты, брат, главное меня держись, — небрежно развалившись на моей спине, залихватски закинув ногу на ногу, как говорится гребень — набекрень, он покровительственно похлопывал меня по холке, поплевывая шелухой. — Со мной и в городе не пропадешь. Там ведь знать надо, как жить, а я хоть физически и на селе урожден был, но родина моя духовная, как и для любого интеллигента истинного, в городе. Там, кстати, простачков деревенских не любят, народ там большей частью культурно изощренный, начитанный, всё больше о духовном помышляет. Не то что Ваня наш: зенки зальет да ищет, кому бы морду набить. В городе, брат, народ о-го-го какой! Тертые калачи! Могут, положим, спросить, например: а кто, сударь мой, написал «Полонез» Агинского? Или как «Спартак» с ЦСКА сыграл?
— И кто написал его, полонез этот?
— Да хрен его знает, — и Петух сплюнул. — Полячишко, наверно, какой-нибудь. Они только польки да полонезы писать и умели…
…Город встретил мазутными лужами на окраине, бесконечными заборами вдоль бесконечных фабричных корпусов, коптящими небо трубами, заросшими травой рельсами да разбитыми вагонами в тупиках — картиной, если честно, меня ужаснувшей, но Петух был в восторге.
— Ты видел, видел? — пихал он в бок, когда прокативший рядом огромный самосвал, груженный щебнем, облил нас грязью, обдав выхлопами. — Какая мощь! Силища-то какая! А? — и он утерся. — Это тебе, брат, не деревня! Это, брат, ЦИВИЛИЗАЦИЯ! Жэ Жэ Руссо стократно прав был в своем последнем интервью на CNN, когда сказал, что… — Петух вдруг спохватился и подозрительно посмотрел на меня. — Ты, кстати, Жэ Жэ Руссо не читал?
— Не-е, даже имени такого не слыхал.
Петух успокоился.
