Осмотр трупа времени занял немало, но ничего существенного не дал — признаков насильственной смерти обнаружить не удалось. Сашка облазил дом, двор и всю прилегающую территорию, но также безрезультатно — следов проникновения, как и в первый раз, не было. Ничего не дали и опросы соседей — никто ничего не видел, не слышал, собаки ни на кого не лаяли и не выли. И, забрав тело, мы отправились восвояси. Настроение почему-то после выезда испортилось — не люблю покойников и даже после кратковременного общения с ними всё вокруг становится противным. Особенно когда весь день после этого мерещится этот ужасный запах, — как только люди в моргах работают?
* * *
В следующий понедельник меня с утра вызвал Борисыч.
— Ну что, Кость, готов к труду и обороне? — нещадно дымя, перекладывая попеременно сигарету из руки в руку, он деловито-небрежно разбирал груду папок, что высилась на столе. — А то у меня для тебя дела вот накопились.
Поглядев на массу бумаги, я поежился.
— Ну, у меня еще вот по Балабину… — начал было я нерешительно, но Борисыч сразу перебил:
— Про Балабина можешь забыть, — всё, материал закрыт. Я тебе не говорил, медики еще в пятницу заключение дали: острый инфаркт, как и предполагалось, всё чисто, без криминала. Тело родным уже выдали, — наверно, и похоронили уж. Жаловаться вроде никто не должен, так что забудь.
— А время? — заволновался я. — Дату смерти определили? Это же, может, самое главное!
Борисыч пожал плечами и бросил окурок в банку на столе.
— Говорят, что, судя по гнилостным изменениям, скорее всего, недели две назад, в начале октября. Но точнее сказать не могут, времени прошло немало. Да и не обязаны, это же не СМЭ, а обычное вскрытие. Это они уж сами, из чистого любопытства, вычисляли. Так что, скорее всего, второго октября и помер.
— А где же он неделю был? А следы? А земля на ботинках?
— Кость, полегче чего-нибудь спроси! Да и не наше это дело! — он с досадой отмахнулся. — Запомни: мы работаем по заявлениям или установленным фактам. Заявления здесь нет, состава тоже — какие к нам претензии? Мы же не НИИ какое-нибудь, а орган следствия! Забудь всё, выкинь из головы. Я тебе лучше вот материальчик интересный подкину, начальник отписал, — и Борисыч, достав несколько подколотых бумаг, каверзно улыбнулся. — По Желудевке, кстати, опять. Там у некой, э-э… — и он заглянул в листок, — Бочкаревой Марии Тимофеевны кто-то повадился кур воровать, мол уже не в первый раз. Пишет, что это алкаши какие-то местные, фамилии тут есть, собаку так надрессировали. Ничего, да? Вот и поработай. У тебя же по кражам дипломная? Материал как раз наработаешь — случай из практики! Профессора это любят, да и Сашка, если что, поможет, он там уже освоился. И сразу скажу: попробуй сделать отказной по малозначительности, хорошо?
Что я мог ответить? Я кивнул. Борисыч широко улыбнулся.
— И ладненько. Тогда с песнями вперед! Это же куры, не покойники! С ними проще…
I
Андрей проснулся в тот день поздно — книжка оказалась увлекательной, и закончил он ее далеко за полночь, а книгочеем он был с детства. Да и куда торопиться безработному? Но он еще не знал, что ждет впереди, хотя ничего особенного день этот, обычный сентябрьский день, вроде бы не предвещал. Только почему-то не было воды и света уже с утра, так что умываться пришлось из-под ковша.
Андрей выдавил остатки зубной пасты и с грустью посмотрел на пустой тюбик — сплошные расходы. И швырнул его в мусорное ведро. Кто, вообще, эти деньги придумал? Он ожесточенно драил зубы. Жили же вон первобытные, и ничего, даже на мамонтов охотились. А тут за квартиру плати, долги отдай, да и вообще жить на что-то надо тоже. Андрей на мгновенье остановился. А надо? Он пристально посмотрел в зеркало и чему-то усмехнулся. Наверно, надо. И продолжил туалет. Надо, не надо, но так у него получается — жить. Он прополоскал рот и вытерся. Для кого-то жизнь — радость-страдание, для кого-то — инстинкт самосохранения, а у него — привычка. Говорят, привычка после двадцать первого дня вырабатывается, а он всё-таки поболее пожил. Да и, вообще, человек ко всему привыкает, тем более — жить. Где же денег взять?
