Впереди с водителем балагурил Михалыч, как звали его все в отделе, опер со стажем, один из лучших в области, маленький и неказистый на вид, но дело свое знавший хорошо. Игорь Бирюков, следователь из районной прокуратуры, хороший приятель Сергея, как-то рассказал, как Михалыч, — а тот работал и по делам прокурорским, — начисто «закрыл» назревавшее дело. В райотдел пришла молодая девушка, скорее даже девчонка, заплаканная, испуганная, с заявлением об изнасиловании. Михалыч поговорил с ней минут десять и уяснил, что, скорее всего, заявление писалось под диктовку мамы-папы, несогласных в праведном родительском гневе с выбором дочери (девушка оказалась очень робкой и застенчивой и заявлению, как понял, сама была не рада). Он направил ее в прокуратуру. Туда же выехал и сам, но до этого созвонился с Бирюковым и попросил без него не допрашивать, так как дело, мол, всё равно будет его. А затем, уже в прокуратуре, проделал такую штуку: засел в кабинете Бирюкова и, дождавшись «потерпевшую», попросил ее посидеть в коридоре, пока, мол, они со следователем свои дела не закончат. А сам время от времени выглядывал и ждал, когда в коридоре наберется побольше посетителей. И, дождавшись, а район у них сельский и все друг друга хорошо знали, открыл дверь настежь и отчетливо-громко, на весь коридор, с нескрываемой насмешкой спросил: «Ну, кого тут изнасиловали?» И обвел всех таким же насмешливым взглядом. Девушка вспыхнула, покраснела и… не отозвалась, а, быстро опустив голову, бочком, по стенке, тихо выскользнула на улицу, и больше они ее не видели. Говорили также, что ни одного подследственного он и пальцем не тронул, чем иногда грешат опера угрозыска, но несмотря на это добивался каким-то образом лучших результатов.
— Вроде здесь, — Михалыч оглянулся и кивнул водителю, когда их «уазик», покружив по Никифоровке в поисках нужного адреса, въехал на узкую темную улочку. — Глуши. Если не напутали, то в этой двухэтажке.
— Квартирная, что ли? — и проснувшийся Пшенников чуть зевнул. — А что собаку не взяли?
— А ты нам на что? Ты же тоже по следам работаешь, — Михалыч весело оскалился и выпрыгнул из машины. — Вылазь, сейчас разберемся, квартирная там или какая.
Кража произошла в квартире, но квартирной, строго говоря, ее назвать было нельзя. Две соседки по площадке, в общем-то еще молодые, но уже начавшие потихоньку спиваться — то ли оттого, что без работы сидели, то ли просто от неустроенности семейной, а обе оказались разведенными, выпивали и в этот раз. А потом, разойдясь по квартирам, одна хватилась своего кошелька.
— Товарищ следователь! — не различая должностей, размахивала ручищами и наседала на Михалыча потерпевшая, крепкая, грудастая баба с красным, слегка испитым лицом. — У меня там девятьсот рублей было! Девятьсот! Мне на что жить теперь?
— Врешь, стерва! — и ее соседка, помоложе и посимпатичней, но тоже, что называется, потрепанная, на кого и падало подозрение, рванулась к первой, готовая вцепиться в лицо. — У тебя сроду таких денег не было! Тварь поганая!
Им еле удалось разнять их, да и то только после того, как затолкали потерпевшую в ее же квартиру, а сами прошли к подозреваемой. Та, как выяснилось, жила с малолетней дочерью, рыжей курносой девчонкой лет пяти. Пшенников, видя, что эксперту здесь делать нечего, ушел досыпать в машину, а на дворе стояла уже ночь.
— Ну что, подруга, допрыгалась? — Михалыч уселся на стул, закинул ногу на ногу и взял дело в свои руки, против чего Сергей не возражал.
— Чего я допрыгалась? — и женщина фыркнула. — Что я…
— Ты мне не чокай! — оборвал Михалыч. — А то чокну — не расхлебаешь! Судимости есть?
— Нет.
— А хочешь будут?
— А ты не пугай, — и она вновь фыркнула, но уже не так уверенно. — Много вас тут начальников!
Она насупилась и, подойдя к кровати, уселась рядом с дочерью, — та испуганно и молча смотрела на них заплаканными глазками.
— Я не пугаю, — Михалыч откинулся на спинку, рассеянно разглядывая свои ногти. — Я предупреждаю и предлагаю, — и поднял взгляд, — возвращаешь сейчас кошелек, и мы все тихо-мирно расходимся. Поняла? Заявления не будет, дела тоже, все счастливы и на свободе. Как? Идет?
Возбуждать дело по такому поводу не хотелось никому — ни ему, ни Сергею, — но женщина насупилась еще больше и опустила голову.
— Не брала я ничего, — и начала то ли шмыгать носом, то ли всхлипывать. — Врет она всё, сама, небось, и потеряла где-нибудь.
— А чего ревешь? — и Михалыч грохнул кулаком по столу. — Дура! Кошелек на стол и свободна!
Но всё было бесполезно: как ни бился он с ней, она, плача и причитая, клянясь и божась, всё твердила, что кошелька соседкиного и в глаза не видела. Сергей уже смирился, что здесь придется задержаться — делать осмотр, обыск. Но когда он, выйдя с Михалычем в коридор, сказал об этом и что надо понятых, тот только помотал головой.
— Не торопись, Серег, — Михалыч посмотрел на него и тихо улыбнулся. — Есть у меня мысля одна. Ты не мешай только.
И когда они вернулись в комнату, Михалыч с нарочитой небрежностью махнул женщине.
— Собирайся! И поживей.
Та опешила, губы ее задрожали.
