— К-к-куда?
— Куда? — Михалыч рассмеялся. — В тюрьму, милая моя, в тюрьму! Ну, сначала, конечно, в ИВС8, а кошелек найдем, закроем до суда в СИЗО. А если официально, то задерживаешься как подозреваемая в краже с причинением значительного ущерба потерпевшей, часть вторая, статья сто пятьдесят восьмая УК РФ, карается от двух до шести. Так что если даже впаяют по минимуму — мало не покажется.
Всё это он говорил с насмешкой, даже с развязностью, но Сергей видел, как внимательно и цепко следит тот за девочкой, испуганно вцепившейся в руку матери. Женщина вскочила.
— А как же доча моя?! — и лицо ее исказила гримаса гнева. — Права не имеете! Я — мать-одиночка!
Девочка ничего не поняла, но, напугавшись громких криков, заревела во весь голос. Михалыч поморщился.
— Серег, уведи старшую, — и шепнул. — Закрой пока где-нибудь в ванной.
Сергею с трудом удалось оторвать мать, хоть и худенькую и легкую, от дочери, — та цеплялась и не отпускала ее. Он вывел ее в коридор и запер в ванной, а когда вернулся, застал Михалыча пытающимся успокоить девочку.
— Ну не плачь, ты же хорошая девочка, — он гладил ее по голове и вытирал слезы. — Бояться не надо, всё хорошо будет. Ты же любишь маму?
Девочка всхлипнула и кивнула. Михалыч осторожно присел перед ней на корточки.
— А хочешь, чтоб мы ее отпустили?
Та закивала еще отчаянней.
— Да, хочу! — голосок у нее был тонкий, совсем еще детский.
— Понимаешь только, в чем дело, — Михалыч почесал переносицу и серьезно посмотрел на девочку, — мы бы ее отпустили, но вот только сама она упирается, сказать не хочет, куда кошелек соседкин положила. Ты, кстати, не видела случайно?
Девочка зашмыгала носом и исподлобья, с недоверием посмотрела на него.
— А маму отпустите?
Михалыч с трудом удержал торжество.
— Обещаю! Даю слово.
Слезы просохли мигом, и девочка, спрыгнув с кровати, выскочила на балкон, откуда вскоре вбежала с черным портмоне.
— Вот этот, да?
Михалыч рассмеялся, потрепал ее рыжие кудряшки и забрал «вещдок». Пересчитав деньги, а там оказалось всего сто пятьдесят рублей, он посмотрел на Сергея.
— Ну-ка, позови потерпевшую. Не говори только ничего.
Когда Сергей привел соседку, Михалыч уже выпустил хозяйку квартиры из ванной и та, всхлипывая и вытирая слезы, сидела на кровати, целуя и прижимая к себе дочку.
— Так, гражданочка, — обратился к потерпевшей Михалыч, держа руку в оттопырившемся кармане, — кошелек свой опишите, пожалуйста.
Та чуть помялась.
— Ну, черный такой, кожаный, — и сразу поправилась. — Ну, из кожезаменителя, на клепках, там еще наклейка цветная должна быть, артист какой-то или певец, я не знаю. Ну и…
— Достаточно, — оборвал Михалыч и недобро прищурился. — А денег сколько было? — и, увидев ее заминку, рявкнул: — Только без вранья! А то саму посажу за дачу ложных!
Та опустила голову и буркнула под нос:
— Сто пятьдесят.
— А чего брехала? А? — и Михалыч вытащил руку из кармана. — Твой?
Та просияла.
— Да, да, мой! — и робко потянулась к кошельку.
— Держи, — он отдал его и строго оглядел всех. — Условие одно, милые дамы: никаких заяв и жалоб. Претензий ведь ни у кого нет? Все счастливы и довольны, так?
Все были счастливы и довольны, по крайней мере несогласия никто не выразил, и они двинулись к выходу, но в дверях Михалыч обернулся.
— А ты, подруга, — он посмотрел на уличенную в краже, — благодари свою девчонку. И в следующий раз не попадайся, так легко уже не отделаешься, — и, переведя взгляд на девочку, улыбнулся и по-заговорщически подмигнул ей. — Будь умницей, присматривай за мамой.
И они вышли.
— Вроде отделались, — Сергей залез в машину и с облегчением выдохнул. — Поехали быстрей, а то мне еще обвиниловку доделывать.
Но обвинительное доделать опять не дали. Когда вернулись в райотдел и Сергей поднялся в кабинет, то не успел он даже сесть за стол, как вновь раздался звонок. Он поднял трубку.
— Да, слушаю.
В трубке опять щелкнуло, и он услышал смех Лозового.
— Отдохнул? Собирайся, на Заречной — кража. Машина готова.
Сергей чертыхнулся. Когда, спрашивается, работать? Но делать нечего, и он только тяжело вздохнул в трубку:
— Ладно, спускаюсь.
И стал собирать бумаги. Дежурство продолжалось.
Вам приходилось когда-нибудь просыпаться с тихой, но твердой уверенностью, что сегодня что-то обязательно произойдет, что-то огромное и важное, с предощущением счастья, близкого и неизбежного?
Я лежал в постели, еще окончательно не проснувшись, блуждая затуманенным взором по потолку, где застыли размытые пятна солнца, неяркого, осеннего, лежал и чему-то тихо улыбался. Наверно, я странный человек, я сам не всегда понимаю себя, но почему-то твердо знал в это утро, что сегодня что-то случится, что-то удивительное, невероятное, что перевернет и преобразит мою жизнь самым чудесным образом.
