В аэропорт Сэр Эрнест Генри Грининг прибыл не с пустыми руками. Неделю назад, узнав о скором расставании, президент провел через парламент закон «О статусе Героя Республики Аляска», потом добился награждения орденом номер один именно Олешева, себе согласился принять лишь четвертый, после адмирала Коллинза и генерала Риджуэя. И поскольку только что созданный монетный двор Республики не брался изготовить новый Орден в такой короткий срок, Грининг лично и за свой счет заказал его у лучшего ювелира Анкориджа.
С дизайном мудрить не стали, взяв за образец Звезду Героя СССР, с точно такой-же красной колодкой, только звезда Героя Аляски была четырехлучевая с четырехгранным бриллиантом в центре. И хотя стандартный Орден предполагалось украшать бриллиантами в один карат, для Олешева Грининг заказал лучший, из имеющихся у ювелира в наличии – почти двухкаратник, истратив на него солидную долю своего личного состояния.
Оповещенный о желании президента повидаться перед отлетом, как всегда пунктуальный Олешев вошел в здание аэропорта Анкориджа без двух минут одиннадцать, отдал Гринингу честь.
- Здравствуйте, Сэр. Зачем с вами столько фотографов?
- Для истории, Николай. Мы сейчас с вами сделаем еще немножко истории. От имени народа Республики Аляска, имею честь объявить вас первым Кавалером Ордена Герой Республики Аляска и позвольте мне лично вам его сразу прикрепить.
Отказываться генерал-полковник Олешев, разумеется, не стал, хотя если бы он видел сам орден заранее, наверное, попытался бы. Слишком уж он… БЛИСТАЛ… После короткой торжественной церемонии, охрана Олешева бесцеремонно выперла прессу из зала аэропорта.
- Благодарю вас, Сэр. Хоть вы и поставили меня в неловкое положение, но наверняка сделали это из лучших побуждений. Надеюсь, статус награды не предписывает ее постоянное ношение?
- Нет, Николай. Обязательно только на заседаниях Верховного Совета Республики. По статусу награды, все кавалеры Ордена – пожизненные депутаты Верховного Совета Республики Аляска.
- О, как я от жизни отстал. Не знал, что у вас уже есть Верховный Совет.
- Решение о его созыве принято только позавчера, и об этом пока не объявлялось. Но я к вам сегодня не только с наградой. Ко мне обратились с предложением созвать конференцию «Новых государств Америки», для решения статуса Панамского канала и еще кучи неотложных вопросов.
- Отличная новость, сэр, хотя и ожидаемая. К кому же им еще обращаться? Канал теперь де-факто ваш. Ни в коем случае не уступайте единоличный контроль. Обещайте коммерческие льготы и другие преференции, но не соглашайтесь ни на какие совместные администрации.
- Это то я понимаю, да и милейший посол Васильев говорит то же самое, но без вас мне таких переговоров не пережить. Сердце не выдержит. Не спорьте, Николай, я это чувствую. Вы меня укрепляете надежнее любых лекарств. Я хочу созвать конференцию в Эдмонтоне, не сильно ли вас это обременит?
- Эдмонтон пока в досягаемости даже для фронтовых бомбардировщиков, а у этого бешеного борова еще осталось несколько ядерных боеприпасов.
- Это меня пугает гораздо меньше неизбежного инфаркта. Да и пока все согласуем, вы их уже подальше отгоните. Могу ли я считать, что лично вы не против, и начать согласовывать с остальными.
- Считайте, Сэр. Только прошу вас – больше никаких орденов!
10 июля 1953 года. Куба, залив Гуантанамо, бухта военно-морской базы бывших САСШ. Борт эсминца ВМФ бывших США DD-877
Коммодор Уильям Кларк* стоял на левом крыле мостика, пришвартованного к адмиральской пристани, эсминца DD-877, и в бинокль наблюдал за входящим в бухту сухогрузом «Сергей Лазо», к которому уже спешил буксир.
*Звание ВМС США между капитаном первого ранга и контр-адмиралом.
Кларк, отвлекся от созерцания, швартующегося к крановому причалу, русского сухогруза. Припекало уже изрядно, хотя солнце еще и на четверть не поднялось над горизонтом. «Даже с буксиром эта лайба провозится еще полчаса.» Некоторое время он понаблюдал за небом на юге, нашел патрульный самолет, и решил принять душ, пока есть время.
Побудку ему сегодня устроил лично командир базы Гуантанамо, кэптен Чимино. Он бесцеремонно разбудил его за час до рассвета, протянул бланк радиограммы и со словами «Я их впускаю. Надеюсь, ты не против.», нагло закурил прямо в каюте коммодора огромную вонючую сигару. С этим чертовым макаронником из Бронкса, они в очередной раз вдрызг разругались только накануне вечером, как это обычно бывало в последнее время, предварительно вусмерть упившись местным ромом.
В последнее время, ромом упивалось не только высокое начальство. И на базе, и на эскадре, на фоне поступающих новостей, царила настоящая анархия. Экипажи делились на землячества, косо посматривали друг на друга и пили, пили, пили, каждый раз стараясь напиться так, будто он последний в жизни.
