– Ну да. Мне казалось, это слишком безумная идея – делать драгоценные кольца и зарывать их в землю, потому что под городом обязательно должны быть тайные клады, без них – не то. Не решалась тебе рассказать. И не рассказала бы, если бы ты однажды не упомянула своего приятеля, который пишет стихи… ну или не стихи, а какие-то странные тексты, как бы письма не то городу, не то охраняющим его духам, и сразу сжигает, чтобы никто кроме адресата никогда их не прочитал. Я подумала, если ты его одобряешь, то и меня наверное поймешь.
– Везучая я, – улыбается Анна. – Круто быть хранителем таких тайн.
– Сколько лет сюда к тебе приезжаю, не перестаю удивляться, – говорит Беатриса, и Мартинас вопросительно поднимает бровь: – Ты о чем?
– Все-таки очень странный у вас город, – объясняет Беатриса. – Я тебе, по-моему, всегда это говорю. Потому что каждый раз заново не понимаю, в чем тут штука. Вроде бы, город как город, симпатичный, зеленый, в меру большой, удобный для жизни, но таких на самом деле много, чуть ли не пол-Европы. И большинство постарше вашего, побогаче и, чего уж там, красивей. Но нигде больше нет этого удивительного ощущения, будто вот-вот начнется какая-то невообразимая мистерия, или даже уже началась, и пока мы ходим по улицам, глазеем по сторонам, пробуем кофе, выбираем место для ужина, слушаем уличных музыкантов, разглядываем нелепые граффити на стенах заброшенных зданий, с нами происходит нечто неописуемое, но безусловно важное, словно у нас, ты только не смейся, в это время растет душа. Стремительно, метр в сутки, как японский бамбук.
– Если так, она уже к вечеру второго дня перестанет помещаться в теле, – улыбается Мартинас.
– Да, это бы многое объяснило. И ведь толком не сформулируешь, что именно кажется мне здесь удивительным. Ничего конкретного, сразу все! Как будто у каждого человека, предмета и действия здесь появляется дополнительный смысл, а земля под ногами только кажется твердой, на самом деле там такая зыбкая темная глубина, что лучше о ней не думать, а просто дышать в ее ритме, и тогда… Нет, конечно, ничего особенного не случится. Но придет уверенность, что случилось. Вот откуда оно берется, это неуловимое, но явственное ощущение чего-то совершенно невозможного? Причем я уверена, дело не во мне самой. Я довольно много путешествую, и не припоминаю ничего похожего – ни дома, ни в других городах.
– Ну, согласно общеизвестной легенде, Вильнюс результат пророческого сна, – говорит Мартинас. – Может быть именно поэтому ему присущи особая зыбкость и глубина. Или только иллюзия глубины. Но какая разница.
Он всегда в подобных случаях ссылается на удобную легенду. А что еще говорить.
Но Беатриса смотрит на него так серьезно, словно и правда ждет какого-то разумного объяснения, которое немедленно, кто бы сомневался, расставит все по своим местам.
– На самом деле я наверное понимаю, о чем ты спрашиваешь, – говорит Мартинас. – И конечно не знаю ответа. Но подозреваю, это делается как-нибудь так.
Он достает из кармана вчетверо сложенный бумажный листок, очередную любовную записку зыбкой глубине, о которой пытается рассказать ему Беатриса, чиркает зажигалкой, чуть не обжегшись, кидает вспыхнувшую бумажку в пустую металлическую пепельницу, и потом оба зачарованно смотрят, как она там горит.
«Люблю тебя бесконечно», – говорит Стефан и кладет телефон в карман. Или выбрасывает в реку. Или, чего доброго, сует себе в ухо, как ярмарочный фокусник. И хранит там до следующего звонка. Кто его знает.
Фира даже не улыбнулась, вообразив это зрелище. Ну в ухо и в ухо, а чего, нормально, ему бы пошло.
Свой телефон она прятать не стала, ни в ухо, ни просто в сумку, бросила на пустое пассажирское сидение, пусть будет под рукой. И заодно на виду. Когда рассекаешь по городу в золотистом кабриолете, прекрасном и неуместном, как саламандра на электрогриле, гордо откинув верх – все выхлопные газы мои! – чертовски приятно выставлять напоказ старую боевую «Нокию», обмотанную изолентой, синей и еще немножко желтой, какая под руку в момент катастрофы попалась, такой и обмотала, а потом взглянула не дело рук своих и решила, что это хорошо, зачем что-то менять.
Фире пятьдесят девять лет, у Фиры голубые, как майское небо глаза, темно-лиловые – крашеные, не свои, увы – волосы, серое шелковое платье в мелкий цветочек, великолепные, скульптурной красоты руки, без единого кольца, зато с маникюром на отдельно взятом правом мизинце, ноготь которого тщательно выкрашен в канареечно-желтый, в тон изоленте на телефоне, цвет. У Фиры голос, даже не так – Голос. В смысле контральто. Уникальное, как утверждают специалисты. И вот прямо сейчас, когда Фира, одновременно нажав на газ и на кнопку магнитолы, начинает подпевать Егору Летову: «Монетка упала третьей стороной, монетка упала третьей стороной, армагеддон попс», – в этом могут, содрогнувшись, убедиться фланирующие по бульвару прохожие, так уж им повезло в этот солнечный июньский день.
