Хотя, конечно, ясно, что человек не рождается для чего-то одного. Всегда для множества дел. Но охватившего Доминику бесконечного, несоразмерного с масштабами нелепой выходки счастья это понимание совершенно не отменяло.
Телефон зазвонил примерно в половине второго ночи. Доминика еще не спала, только собиралась. Сразу подумала, что это Патрик, с которым буквально только что отлично поговорили в скайпе. Наверное забыл сказать что-нибудь важное, или просто решил пожелать доброй ночи, а компьютер она уже выключила, вот и пришлось звонить.
Но нет, звонили с какого-то незнакомого номера. Доминика сперва сказала: «Слушаю», – и только потом вспомнила про свое зеленое объявление. Неужели?..
– Вы и есть Барбара? – взволнованно спросил высокий, не то женский, не то мальчишеский голос.
– Да, сегодня Барбара – я, – ответила Доминика. – Рассказывайте, что у вас пошло не так.
Мартинас перечитал написанное, остался смутно недоволен: чего-то явно не хватает. Понять бы еще, чего.
Захотел пить, потянулся за лимонадом; откупоривая бутылку, был неловок, оцарапался острым краем металлической пробки. Поморщился, но тут же просиял – ну да! Отодвинул бутылку в сторону, дописал: «
Аккуратно вырвал страницу из блокнота, сложил ее вчетверо, сунул в карман, а потом долго пил кислый ревеневый лимонад, смотрел сквозь толстое бутылочное стекло на низкое предвечернее солнце, безуспешно пытался сфотографировать это зрелище телефоном, радовался каждому слабому порыву теплого ветра, лениво раздумывал, что бы такого интересного устроить на выходных, словом, честно исполнял летний долг всякого горожанина – быть почти, непременно с какой-нибудь незначительной оговоркой счастливым, временно праздным, немного чересчур мечтательным и внимательным к бессмысленным мелочам.
Наконец поднялся и пошел домой. Долгим кружным путем, иначе зачем вообще нужно лето. Сперва по проспекту Гедиминаса до Кафедры, пересек площадь, хотел было свернуть на Пилес, но в последний момент передумал, прошел еще немного и нырнул в узкий переулок Шилтадарже, давно там не ходил. В переулке было безлюдно, то есть вообще никого, ни одной живой души. Ну и отлично, почему бы не здесь. Зачем ждать ночи.
Достал из кармана сложенный вчетверо листок, из другого зажигалку, замешкался, вспоминая написанное: точно годится? Но перечитывать не стал, чиркнул, поджег, тонкая бумага вспыхнула и буквально за секунду сгорела, вконец обленившийся летний ветер по такому случаю приободрился, подхватил обугленные клочки, закружил их, унес.
Хорошо.
– В этом доме, – говорит Люси, – жил художник по имени Пауль Петке. Вроде бы его родители были эстонцы с немецкими корнями; впрочем, это совершенно неважно. Сам Пауль Петке родился в Вильнюсе и прожил здесь всю жизнь.
– Известный художник? – смущенным дуэтом спрашивают экскурсанты. Им немного неловко за собственное невежество, но все равно спрашивают, молодцы.
– Нет, – улыбается Люси. – На самом деле почти никому неизвестный, только горстке любителей вроде меня. Пауль Петке всю жизнь проработал инженером на «Эльфе»[23], а когда вышел на пенсию, внезапно стал рисовать. В основном, городские пейзажи. Ни выставлять, ни продавать свои картины он даже не пытался, зато охотно дарил их друзьям, знакомым и вообще всем желающим. В частности, детям, случайно заглянувшим в его окна на первом этаже. А там было на что посмотреть. Такие фантастически яркие краски! На его картинах Вильнюс выглядел роскошным южным приморским городом, в подворотнях расцветали магнолии и акации, бульвары пестрели полосатыми тентами летних кафе, где праздно нежились загорелые дамы и кавалеры, но главное – небо. Наше скромное северное небо у Пауля Петке всегда становилось ярко-синим. Или угольно-черным, когда он рисовал ночь.
– Но оно именно такое и есть! Вот прямо сейчас ярко-синее, – говорит Марина, задрав голову вверх. – А вчера ночью было чернющее, как над причерноморской степью. И россыпи ярких звезд. С нашим, питерским, вообще не сравнить.
