– Я сама решила, что просто сон, – добавила она. – Оказалось, я могу выбирать: проснуться рядом с тобой, или выпить кофе с ватрушкой и пойти домой, что бы это «домой» ни означало. Подозреваю, что-нибудь очень хорошее. Огромный соблазн! Особенно горячая ватрушка. Ты не представляешь, как она благоухала свежим творогом и ванилью. А я хотела – даже не есть, а жрать, как тысяча бездомных котят. Но нечестно было бы вот так просто взять и исчезнуть без предупреждения, оставив тебя одного в этой дурацкой съемной квартире. Ты бы со мной так не поступил.
Илария смотрела прямо перед собой, почти на него, но все-таки немножко мимо. И улыбалась безмятежно, как шесть лет назад, когда он впервые увидел ее на крыше Casa Milà в Барселоне, сидящую, скрестив ноги, сияющую, неподвижную, с прозрачными зеленоватыми глазами, устремленными в небо, которого Ларка, как оказалось потом, не видела. Только воображала, каким оно могло бы быть.
Застыл тогда перед ней, как вкопанный. Твердил себе: перестань, дурак, хватит на нее пялиться, это самое неудачное начало знакомства, какое только можно придумать, так не делают, давай, извинись, добавь что-нибудь остроумное, придумай немедленно, только не стой столбом, не молчи, – но это совершенно не помогало, все равно стоял и смотрел, и она тоже смотрела – куда-то вдаль, сквозь него, как будто он вдруг стал невидимкой. И вдруг спросила, по-английски, с легко опознаваемым русским акцентом: «Извините, пожалуйста, но мне очень интересно: вы на самом деле загорелый двухметровый блондин или мне просто так показалось? Я иногда угадываю, а иногда нет». Колоссальным усилием воли оторвал от неба словно бы прилипший к нему, внезапно ставший тяжелым и неповоротливым язык, ответил: «Да не то чтобы двухметровый. Метр девяносто один, считайте, почти лилипут».
А что волосы у него темно-русые, и вместо загара шикарная зеленоватая бледность, характерная для офисных сидельцев из унылых северных стран, признаваться не стал. Сел рядом с ней и начал говорить – обо всем подряд, начиная с Гауди, которому на заре карьеры приходилось проектировать уличные туалеты, и заканчивая природой Черных дыр, о которых знал только из фантастических романов, прочитанных давным-давно, в детстве. И был чертовски убедителен. По крайней мере, когда появились Ларкины спутники, брат и какие-то девушки, она сказала им: «Это Сашка, мой очень старый друг, мы в школе вместе учились; нет, Полька, ты его точно не помнишь, ты тогда совсем маленький был. Сто лет не виделись и вдруг одновременно тут оказались, правда здорово?» Гениальная на самом деле идея: словосочетание «старый друг» убаюкивает бдительность, тогда как «новый знакомый», напротив, настораживает. Со «старым другом» можно сразу уйти, например, в кафе, якобы на пару часов, поболтать, и вернуться в гостиницу только под утро, никого особенно не встревожив; с незнакомцем такой номер вряд ли пройдет.
С ее слепотой он как-то сразу, на удивление легко – даже не смирился, а просто согласился. Некоторые люди заикаются, некоторые прихрамывают, а Ларка ничего не видит, значит надо это учитывать, водить ее за руку, помогать переступать пороги и подробно пересказывать впечатления, вместо того, чтобы просто подталкивать в бок: «Смотри!»
К вечеру они уже действовали так слаженно, словно провели рядом полжизни. И чувствовали себя соответственно, оба. Удивительная история, в голову бы не пришло, что так бывает. Но вместо того, чтобы удивляться, он хладнокровно планировал: что надо сделать вот прямо сейчас, завтра, через неделю и потом, чтобы бывать вместе почаще, а расставаться пореже, в идеале – вообще никогда. За ужином спросил: «Поедешь со мной в Норвегию? Мне там предлагают работу, на очень неплохих условиях, я уже почти согласился, но если ты не захочешь, я все отменю». И Ларка совершенно не удивилась такому вопросу от человека, с которым познакомилась всего несколько часов назад. Сказала: «Даже не вздумай отменять, Норвегия – это очень круто. Больше всего на свете люблю путешествовать, а там еще никогда не была».
