Оставшиеся два дня Ларка не то чтобы ходила мрачнее тучи, совсем нет. Просто он не мог не замечать, какие титанические усилия она предпринимает, чтобы выглядеть совершенно довольной происходящим. И беззаботно щебетать во время прогулок, описывая свои очередные видения: вот ярко-зеленый дом с круглыми окнами, вот огромное дерево, прямо в дупле которого сидит продавец мороженого и неловко свешивается вниз, принимая деньги у покупателей, вот удивительный переулок с фонарями на столбах, как бы завязанных узлом, вот мимо едет трамвай, а на плече водителя, представляешь, устроился попугай! Огромный, бирюзовый, с желтым хвостом, не удивлюсь, если он громко орет: «Пиастры», – но врать не буду, ты знаешь, вымышленных звуков я никогда не слышу, что на самом деле только к лучшему, но вот прямо сейчас немножко обидно.
Тогда он сам принимался орать: «Пиастррррры! Пиастррррррры!» – на радость окрестным детишкам, и Ларка тоже смеялась, а он, конечно, видел, какой ценой дается ей это веселье, и чуть не плакал от сострадания и досады. Приятное короткое путешествие как-то незаметно превратилось в худшую поездку их общей жизни. Но вслух он, конечно, ничего такого не говорил, потому что Ларка все время твердила: «Какой замечательный город! Как здорово, что мы сюда приехали! И как же не хочется уезжать!» Приходилось поддакивать.
Поддакивал-то поддакивал, однако поменять билеты не предлагал, хотя теоретически вполне мог позвонить на работу и договориться о двух-трех дополнительных днях отпуска, обычно ему шли навстречу и сейчас скорее всего пошли бы. Но об этом даже думать не хотелось. Нет уж, едем домой. По крайней мере, дома можно будет выспаться. А там, глядишь, все как-нибудь встанет на свои места.
В последний вечер он наконец расслабился. Не столько от бутылки легкого полусухого сидра, распитой на двоих в маленьком темном кафе, которое виделось Ларке пустым старомодным офисом, чем-то вроде конторы стряпчего из романов Диккенса, сколько от сознания, что вечер – последний. Завтра днем самолет домой.
И Ларка тоже расслабилась. По крайней мере, перестала делать вид, что все отлично. Открыто грустила, что пора уезжать. Даже всплакнула над третьим бокалом – боже, как жалко! Гуляла бы здесь еще и гуляла, глядела бы и глядела. Никогда раньше такого не было, чтобы уехать домой из чужого города, даже самого распрекрасного, – все равно что кусок сердца от себя оторвать.
Ее слезы его совсем не пугали. Он терялся перед Ларкиной притворной веселостью, зато прекрасно знал, что делать с честной печалью: обнимать, целовать кончики пальцев, сочинять планы будущих путешествий, один другого соблазнительней, говорить: «Ах ты рева-корова, бедный мой заяц, не нагулялась, не наигралась, а злой муж уже волочет домой, ничего-ничего, реви на здоровье, я тебя и с красным носом люблю, с красным почему-то даже больше, наверное, это такое изысканное извращение, тебе со мной крупно повезло», – и смотреть, как она смеется сквозь слезы, ощущая себя натурально спасителем сказочной принцессы, победителем всех злых драконов и великанов, без пяти минут загорелым блондином, кем же еще.
Домой, то есть в съемную квартиру, возвращались неторопливо, целуясь во всех подворотнях, как подростки, которым больше некуда деваться, петляли по городу такими причудливыми кругами, что в какой-то момент он перестал понимать, куда они забрели; одно утешение, что город довольно маленький, рано или поздно, то есть через пять или двадцать минут, непременно объявится какой-нибудь знакомый ориентир, а времени у них впереди – почти вечность. Целая долгая осенняя ночь, на удивление теплая и сухая, с чем-чем, а с погодой им в эту поездку удивительно повезло.
– А вот этот зайчик мне знаком! – вдруг сказала Илария, указывая, конечно же, вовсе не на зайчика, откуда бы ему тут взяться, а на закрытый сейчас газетный киоск.
Строго спросил:
– Что за зайчик? С кем это ты тут знакомишься, стоит мне отвернуться? И кстати, молилась ли ты на ночь, легкомысленная женщина? И если да, то кому?
Ларка рассмеялась, повиснув на его руке; сквозь смех кое-как объяснила:
– Просто забавная скульптура: спереди заяц, сзади павлин. Она мне уже мерещилась. Ну или снилась. Неважно. Важно, что именно где-то тут должен быть тот самый переулок, в котором было кафе. И несъеденная плюшка-ватрушка, главная фрустрация всей моей жизни. Там случайно нет строительного забора?
– Чего нет, того нет. Путь свободен.
– Отлично! – воскликнула Ларка. – Значит, идем туда. В смысле в ту сторону. Мне интересно…
Подхватил:
– Что там на самом деле находится?
Она на секунду замялась. Потом кивнула, но как-то без энтузиазма. И вдруг сказала:
– На самом деле ерунда все это. Я устала. Пошли домой.
Легко сказать – домой. Не признаваться же ей, что заблудился.
Но, внимательно оглядевшись, опознал наконец улицу и понял, что их временное пристанище совсем близко. Всего в паре-тройке кварталов. Не о чем говорить.
