Захохотала сова пучеглазая, по кусточкам проламываясь, к мыши слоновой подбираючись: трёх или даже четырёх мышиных слонов, не глядя, насмерть почти затоптала пока добрела. Вот уж и впрямь верно говорят: охота пуще неволи! Запыхалась, дышит тяжело, а от своего не отступает. «Ну, что, слоновая? Доигралася?» — говорит ей пучеглазое чудище, а само лает озорно так.
Закручинилась мышь слоновая. А куда деваться–то? И полезла она сама прямо в пасть чудищу лесному ненасытному. Идёт она, идёт по пасти–то, углубляется. А там темнотища несусветная, не прибрано толком. Она и запнулась с размаху да как грохнется! Хорошо, что на мягкое шлёпнулась, а то бы беды не миновать. Зашевелилось мягкое–то под ней и как откинет её назад. Чихнула сова пучеглазая не знамо с чего: инда мышь слоновая наружу вылетела. А совища–то языком еле ворочает: оно и не мудрено, когда такая громадина посередь языка шлёпнется.
Подлетели слонишки к мышеньке, зачирикали наперебой: гляди, мол, прежде ты нас терзала, тиранила, а теперь вот тебе, матушка, досталося.
Ай–яй–яй! А ещё с хоботом, с ушами!.. Нехорошо–то как над чужой напастью смеяться…
Сова пучеглазая оклемалась маленько, помыкалась да и утекла куда–то не солоно хлебавши. Так и не поняла, видать, что стряслось с её агромадной пастью: первый раз та её подвела, от живой пищи сама отказалась. Вот ведь что может случиться с теми, кто прибираться не любит.
А слоновая мышь в себя долго ещё приходила. Постоит, постоит и опять присядет ошеломлённая. Стыдно ей стало за себя! Никогда стыдно не было, а тут — нате: видать, за всю прежнюю жизнь стыд в ней накапливался, и вот — как прорвало его.
Разнеслась мышь слоновая во все края, по всем путям–дорожкам. А потом опять собралась в одном месте и как давай сразу со всеми слонами мышиными дружить! Те поначалу загоготали, закрякали с перепугу, ну, а потом — ничего, привыкли даже, дружат себе со слоновой–то мышью. А куда деваться? И мир кругом, и покой не тронут, и день никак не кончается — особенный день, восьмой.
Жил–был ужасно дикий, но безумно красивый бурундучок. И была у него бурундучиха с бурундучатами.
Бурундучок жил в настоящем логове для бурундучков, то есть, там он прятался ото всех, кто ему мешал или мог помешать, которые свoим длинным носом суются везде, где их не просят.
Только настырные, хитрющие, прожорливые бурундучата, которые тоже жили в логове для бурундучков, постоянно выскакивали откуда–нибудь из–за угла и всё время проверяли куда делся бурундучок. На самом деле, куда же он опять подевался?
«Наверное, он куда–нибудь ушёл," — подумали бурундучата и решили устроить ему настоящую засаду, то есть затаиться, спрятаться и оттуда внимательно подглядывать наружу пока не появится ни о чём неподозревающий бурундучок, который ничего такого не знает, что надо прятаться, и что сейчас выскочат из засады бурундучата и как заорут страшными огромными голосами на бедного бурундучка: «А–а–а! Попался! Попался!» И бурундучок сразу поймёт, что он попался, а деваться уже некуда. Вот как здорово всё будет, если правильно получится.
И бурундучата затаились в разных местах, которые, конечно, специально придуманы для таких случаев везде–везде: под столом, в шкафу, на кровати под одеялом и даже в кастрюльке с кашей. Ждут они бурундучка, ждут, а того всё нет и нет, как нарочно куда–то пропал…
Тут пришла мама–бурундучиха и давай выяснять куда это бурундучата запропастились. Как нашла кого–то непонятного, который в каше сидел, почему–то сразу совсем не обрадовалась, а заохала, запричитала: «Ох, и что же мне с тобой делать, горе ты моё луковое?! Всё папе расскажу!» Расстроился маленький бурундучок, которого нашли, заревел громким зарёванным голосом: «Не на–а–адо папе рассказывать!..»
А папа–бурундучок всё это услышал и сразу пришёл. Оказывается, он ходил в лес за кедровыми орешками и целую кучу насобирал. Бурундучата как повылезали изо всех дырочек, как начали радоваться да плясать: «Ай да, папа! Ай да, молодец!»
Только мама скажет толстым голосом «Ну–ка, марш спать!», как бурундучатам тут же срочно что–нибудь требуется. Например, молочко перед сном, или тёплая кашка, или игрушка, которую все потеряли, а нужно непременно найти и не просто найти, а найти всем вместе, потому что это — самая важная засыпательная игрушка, без неё ни один бурундучишка никогда не уснёт, особенно сегодня. Вот.
А чаще всего зовут ребята папу–бурундучка — такого дикого–предикого, зверски красивого, тёпленького, который один только и может сейчас же рассказать самую главную сказку — сначала страшненькую, но потом обязательно с хорошим концом. Мама обижается. А делать нечего, надо папу звать, раз уж так вежливо хором просят.
И начинается… Ох, ты гой еси, бурундучий сын! Ты почто кашки не ел, молочка не пил?! Ох, не сносить тебе буйной–то головушки!
Ах, куда же ты, бурундучья дочь? Куда всё спешишь да торопишься?…
