Долго бабушка плакала. Всё козлика жалела. Потом притомилась и задремала на камушке возле речки лесной. И слышит она сквозь сон, как кто–то то ли плачет, то ли скулит. Проснулась она, огляделась. Видит: под камушком нора какая–то, вроде волчьей, только маленькая. И оттуда и доносится плач.
— Эй, кто там прячется? Ну–ка, выходи!
— Это я, волчок — серый бочок! Страшно мне, одиноко: мамы нет, папы нет, вот я и плачу…
— А куда же они девались?
— Тут недавно козлик серенький приходил! Вся наша родня волчья собралась, поймали козлика, связали и стали думать–решать, что с ним делать. А он ночью веревки перегрыз и к охотникам жаловаться убежал.
— А потом?
— Утром пришли охотники и всех забрали, всю волчью стаю. Их теперь судить будут, наверное… У–у–у-у… А я один уцелел, спрятался под камушком. Нет у меня теперь никого… у–у–у… Как мне теперь жить?
— Не плачь, серенький. Не плачь, маленький. Пойдем со мной в избушке жить. Я тебя молочком напою, на ночь сказку расскажу.
Забрала бабушка волчонка к себе домой. Стали они жить–поживать да радоваться. Волчонок ласковый такой оказался, а уж как бабушкины сказки любит! Ушки развесит и слушает, и слушает. Только глазёнки горят…
А серенький козлик у охотников прижился. Они ему телефон выдали, ходит козлик с телефоном по лесу и жалуется на всех подряд. Хорошо, что он не у бабушки. Ей с волчонком веселее.
В логове под кроватью было гнездо. В нем жил тишь. Когда к зайчику случайно прибегали родители, тишь сразу куда–то девался, а когда убегали, он осторожненько выбирался из гнезда и щекотал зайчика снизу через кровать. Зайчик хихикал, хихикал, пока родители опять не прибегали: они–то с перепугу думали, что ребенок с ума сошёл.
А это всё тишь виноват!
Кровать у зайчика старенькая, детская, на железных колесиках. Под ней он и живет, этот хитрый тишь–пакет. Вечно чего–то в гнезде прячет: то пуговицу от старого пальто, то трубу от детского паровоза, то стёклышко зелененькое бутылочное. И где достал? Непонятно.
Как ты думаешь: легко ли в гнезде сидеть, когда вокруг столько игр? Подумаешь «тихий час»! Родители сами–то не спят. Папа в огороде морковку выкапывает. Мама на кухне посуду моет. А озорной тишь уже вперёд зайчика из дома выскочил и бежит сломя голову. Тишь в лужу — шлёп, и зайчик туда же. Тишь за дерево прячется. И зайчонок за ним.
Бегают они друг за дружкой, бегают, пока кто–нибудь из родителей не скажет строгим голосом «А, ну марш в дом! Это «тихий час» или что?!»
Оборачивается зайчик, дескать, это не я — это всё тишь придумал. А того и след простыл. Эх, ты! Что ж ты товарища бросил? Чуть что — в кусты… Расстроился зайчик, домой со двора пошел. Смотрит: а за дверью его опять тишь поджидает, опять, хитрюшка, что–то придумал.
Обрадовался зайчонок. Все обиды забыл. Как прыгнет от счастья на стену! Как превратится в солнечного! Как побежит по потолку — тиша догонять! Весь день догонял.
К вечеру только угомонился, еле до кроватки доковылял и уснул сразу.
Заглядывают в спальню зайкины папа с мамой, переглядываются и улыбаются молча. Спит их зайка, посапывает. И невдомёк им, что зайка–то в комнате не один, что под кроваткой есть тайное маленькое гнездо, и там тоже кое–кто дремлет.
Жило–было дерево в лесу. Доброе–предоброе, только очень печальное. У дерева было небольшое дупло, похожее на глаз, и оно смотрело им вокруг себя и всё ждало чего–то. А ничего особенного не происходило. Просто шумели листья на соседних деревьях, и они шептались между собой. Просто шел дождь, падал снег, светило солнышко, росла трава. Но всё это для нашего дерева было до того просто и скучно, что, ну, совершенно не интересно. Оно ведь хотело чего–то необыкновенного! Чего–то такого, такого, такого… ну, чтоб ни у кого не случалось, только у него.
Соседи–сверстники постоянно подшучивали над ним, кустарники — и те — хихикали иногда. А дерево обижалось. А над ним продолжали подтрунивать.
— Да, как вы смеете так скучно жить?! Как вы можете надо мной смеяться! Над моей особенной мечтой! — восклицало иногда дерево, размышляя само с собой, ведь его всё равно никто не слышал, так оно думало. А ещё оно очень боялось состариться и умереть так ничего особенного и не повидав на белом свете…
Оно так боялось состариться, упасть и сгнить напрасно в сырой траве, так ужасно этого боялось, что однажды заснуло от страха. И привиделся дереву сон…
Огромная без конца и края пустыня, с пересохшим горлом последней земной реки… И ни капли воды. И ни единой травинки. Ни единого деревца вокруг. Только сухой жаркий колючий ветер пустыни… И дерево почувствовало, что оно — обыкновенное дерево, которому хочется простого дождя и простого тихого шепота листьев над головой, и пусть бы хоть кто–нибудь пересмеивался сейчас, и чтобы птички пели, как обычно! Ему стало так одиноко и страшно, что впервые в жизни дерево закричало во сне от одиночества! И…
И вдруг оно почувствовало, как чья–то добрая рука касается его кроны.
