Проснулся Иван наутро: нет в избе Горынычны. Поорал, Никого. Слез с печи воды попить, нет воды, стал в дверь на улицу выходить — вылезти не может. Соседей решил позвать: а все от него разбегаются. Разбегаются и кричат: «Змей! Змей Горыныч! Спасайся кто может!» Заревел Ванька по–звериному, крыльями замахал и полетел куда–то в сторону болот. Больше его не видели.
А Горынычна вышла замуж. Не за царевича–королевича, не за богатыря–ухаря, а просто за того, кто любил её больше всех на земле. И ждал, оказывается, всегда только её. Горынычна подарила ему крылья: они часто летают вместе — соловушек послушать, а потом всегда домой возвращаются. И радуются всему, и счастливы оба. И детки у них — с лазоревыми глазами…
Шли как–то сплочёнными густыми непроходимыми рядами строевым маршевым шагом поэты. Сто тыщ мильонов поэтов в секунду. Вот как! Не хухры–мухры! Целыми пачками сборников. Все сразу. Прямо в страну Поэзию шли. Со знамёнами, по–батальонно. И каждый мнил себя и только себя ЕДИНСТВЕННОГО(НУЮ) настоящим непревзойдённым гением–королем(вой) всей страны Поэзии и тотально — всех тамошних времён и народов. Все остальные — ничто, козявки, пигмеи несчастные, а вот именно он (она) — всё для мира сего: хлеб и вино, вода и спирт, мать и одновременно святой отец. Вот так вот. А вы что хотели? Нет уж. Дудки вам. Шутки, как говорится, в сторону, подайте гамбургский счёт!
Шли они, шли пока не проголодались. А идти ещё ой как далеко. В общем, шабаш. Привал. А есть–то и нечего, кроме стихов никто ведь ничего не припас. Ума–то нет, они ж поэты. Это они сами так сказали — с досады. Попробовали грызть стихи. А те что–то не разгрызаются совсем, сухие, несвежие, в обед им сто лет уже, наверное. Решил народ стихи размочить. Речки рядом нет, одна пыль кругом, из влаги только слёзы в запасе. Нарыдали на свои сонеты–оды–сухарики уйму влаги. По слезам поэты непревзойдённые мастера. Размякло сверху маленько. Получились из стихов вроде как старые солёные галеты.
Ну, что поделаешь? Чем богаты — тем и рады. Набили поэты круглые мягкие животики — кого в сон потянуло, а кого ещё куда. Разброд с шатанием потасовку затеяли: одним разброда не хватает, у других милей шатания ничего нет…
Где–то гитара над кастаньетами надрывается, а где–то гармонь с зурной стенка на стенку сошлись.
— Я — гармонь, я лучше всех душу расширяю. Никто меня не понимает и не поймёт кроме балалайки.
— Ха! Зурна тебе, а не балалайка! Эй, люди, только меня слушайте! Уведите эту гармонь отсюда, не позорься, несчастная! Люди! Слушай зурну!
А людям — по барабану. Причем у каждого свой барабан. Зачем им зурна? Зачем гармонь?! У них и так всё чётко.
Набегались, надрались, наорались и наземь, как спелые груши попадали. Сон пришёл. Куда пришел, там и застал поэтов. Проспали поэты и первых петухов, и третьих, и зарю–матушку, и день–батюшку. Опять вечер настал. Луна взошла. Лень наступила.
И повернули они вспять. И вернулись они обратно откуда шли, потому как вся ихняя поэзия выдохлась, ушла, как говорится, в гудок.
— А, ну её, — махнули они руками. И так много было этих рук, что ветер от них полетел в разные стороны. Облака с места сдвинулись, в степях смерчи заиграли, в морях бури разбушевались. Так много рук было — свободных от поэзии, простых и близких, теплых, человеческих.
И огляделись люди. И увидели, что их много. И стали радоваться — каждый каждому. А что им делить–то? Пусть не они первые — зато не они и последние. И слава Богу!
Идут три мужика заре навстречу.
— Здорово, мужики? Куда путь держите?
— Заре навстречу идём! Хотим весь мир перевернуть! Как в песне поётся!
— Зачем?
— Как зачем? Чтоб все счастливы были, чтоб всё стало хорошо, а то всё нехорошо как–то, кругом жалуются, бедствуют. Перевернем мир — и всё в порядок придёт.
— А точно?
— Как же не точно: раньше ведь всё так и было, говорят. Когда нас не было.
И пошли они дальше. Идут–идут заре навстречу, идут–бредут, бредут–ползут уже почти, — и никак до неё не добраться. И начался между ними спор: к той ли заре они направились, которая навстречу или всё же к той, которая наоборот — от них убегает? Стали голосовать. Проголосовали, как всегда: один — за, один — против, ну, а который посередке между ними стоял — воздержался.
Схитрить хотел: мол, если не воздержусь: или от того, или от этого достанется. Перемудрил, однако. Досталось от обоих!
Отмутузили мужики третьего и оставили его на дороге: ни к чему, мол, нам такие попутчики. А сами в разные стороны подались, чтобы свою правоту доказать и каждому первым до зари добраться–таки.
И сгинули они с глаз долой. Оба. Наверное, до сих пор до зари не дошли, всё ходят кругами где–то: мир–то ведь не перевернулся. Значит, не дошли…
