А драться–то — всё равно нехорошо, между прочим! Встал третий с дороги, от пыли отряхнулся, затылок почесал. Призадумался. Начал припоминать, что старые люди умного говорили. А говорили они, дескать, земля — круглая, да ещё и вертится, на месте не стоит, только не каждому это видно. Так, ежели она вертится, то зачем к какой–то там заре идти? Она и сама грянет, когда её время придет, надо только дождаться. У этих–то двоих — терпения ждать не было: вот пусть теперь и гоняются за вчерашним–то днём. А мы подождём.
Усмехнулся хитрый мужик и лёг на травушку–муравушку: прикорнуть чуток, зари дожидаючись. Ну, и прикорнул — до самого обеда. Опять незадача! Солнышко макушку печёт. В небе журавли летят: то ли домой, то ли опять из дома… До зари — в любую сторону далековато будет.
Лег мужик опять на траву, в небо смотрит. А небо — высокое–высокое, глубокое–глубокое, далёкое–далекое: глядишь в него — голова кружится. Смотрит мужик в небо и чувствует, как мир вместе с ним потихоньку переворачивается на бочок. Земля–то вертится, говорили ж ему!
И что же тут переворачивать, если тут всё само собой и так переворачивается? Засмеялся мужик от радости, что сам о том догадался, и ко мне побежал: рассказывать! Вот и хорошо.
А эти–то двое — поди, всё ещё правоту свою друг перед дружкой доказывают? Представляете: до сих пор ни слуху, ни духу от них. Вот упрямые…
А земля на бочок повернулась: и ночь настала. Ещё повернулась — и утро пришло. Улыбчивое такое. И кто ж это сказал, что счастья искать надо? Вот же — оно…
По размытому небу цвета мягких акварелей, среди чубарых, гривастых облаков, шёл дождь, опускаясь всё ниже и ниже — до самой земли. Он прикасался к её дремлющим щекам, целовал нежные весенние листочки и снова — словно растворялся в небе. А вдали, сквозь облачные паузы сияло во все стороны света ласковое солнце.
Под ним, далеко внизу, островами воды посреди океана суши сверкали маленькие и большие озера, а вокруг них бегали, прыгая, словно школьники, с камушка на камушек, молоденькие озорные ручьи. Шумела жизнь.
Дождик остановился на несколько мгновений и огляделся: облака почтительно расступались перед ликующим утром, и дождику стало негде прятаться от солнца. Тогда он вздохнул от порыва свежего ветра, объятого дождевыми брызгами, разбежался по чистому лазоревому небу и полетел навстречу солнечному свету, превращаясь в торжественную, как поющий оргАн — от края до края земли — радугу.
Вот и нет дождика. Вот и радуга его поблекла, исчезая во времени… И время ушло. И день кончился.
Только шелест ветра у края ночного леса да звёздный дым, стелящийся по небу, да сонный детский шепот: «Мама, а дождик вернётся?»
Вернется. Обязательно вернется. Завтра же…
……………………………………………………………………………..
Ребенок уснул. Женщина прошла в гостиную, сняла с полки старый альбом с фотографиями, и, открыв его на заветной странице, долго–долго печально вглядывалась в чьё–то до боли родное лицо …
Дождик вернётся, сынок. Обязательно вернется…
Дошел человек до дырки и огорчился. Да и как тут не огорчиться? Другие, предположим, до горы доходят, до озера какого–нибудь, ну, до ручки в конце концов, а вот он — до дырки — и как это понимать?
— Откуда ты взялась на мою голову? — затосковал человек, — была бы ты норкой хотя бы, и то приятней, а то просто — дырка и всё! Позор!
— Зато я вся — твоя. Из носка твоего родилась. Ты меня ногой протер, батюшка! — ответила дырка и улыбнулась, — Или скажешь, что и нога у тебя не твоя была? От других детки рождаются, а от тебя дырка. Ладно, не переживай. Я‑то тебе рада.
— И что мне теперь делать?! — воскликнул человек, воздевая руки к небу, — И куда мне от неё подеваться бы?
— Если совсем невмоготу — зашей меня и дело с концом, — посоветовала дырка и тут же широко улыбнулась. «Степная» — подумал человек.
— Так точно, — ответила дырка, поскольку любые мысли насквозь слышала, — степь тоже широкая бывает, как в песне. Будем штопать?
— Да как это можно?! Что это такое?! Какая–то дырка только родилась, а уже мне указывает чем заниматься! Я не портниха и не белошвейка! И вообще — некогда мне с тобой возиться.
— Ну, как знаешь, — сказала довольная дырка и засверкала от счастья его же голой пяткой.
— В общем, оставайся мне на память, только в душу не лезь — буркнул человек, опустил очи долу, и не глядя, бросил дырку вместе с носком на полку в шкафу. Там много всякого старья лежит. Другие тоже свои дырки по шкафам прячут. Не показывают никому. Чтобы все думали, что у них–то уж точно никаких дырок нет. Как бы не так! Полно!
И вот лежит она — его личная дырочка в носке посреди полки и улыбается. А чего ей стыдиться? У неё сегодня день рождения, между прочим.
А человек дальше пошел — в той же обуви, только в других носочках. Шел–шел, шел–шел, шел–шел, много дней ходил — да ещё в разные стороны и вдруг… исчез. Оказывается, опять дырку в носке протёр, не заметил вовремя и сам же в неё провалился. А из дырок обратного хода–то нет… Смеётся дырочка, хохочет, будто кто–то её щекочет изнутри..
