— Как вам не стыдно! Озверели совсем! Детишек моих пожалейте! — кричал им ёжик и безнадёжно упирался. Потом опять клубочком свернулся и покатился куда–то, так до самой деревни и докатился.
Позвал ёжик охотников за медвежьими стрекачами. Просил, чтоб Михайлу Потапыча не трогали, пока он им стрекачей своих не надаёт. «А после, говорит, — делайте с ним что хотите». А сам хихикает. Вот же мстительный какой.
Собрались деревенские охотники, из соседних деревень подмогу позвали. Чайку на дорожку попили. Для храбрости. И пошли в лес гурьбой, от смелости своей пошатываясь.
Взобрался медведь на дуб, чтоб не страшно было, и сидит, охотников ждёт. А вот и они. Посмотрел медведь вниз и решил ещё повыше взобраться. Полез, хрустнуло что–то под ним, обломилось, и полетел косолапый с рёвом вниз, на землю.
— Засада! Их там трое! Спасайся кто может! — закричали охотники и как дали стрекача охотничьего — да в разные стороны! Ах, ты! Куда ж вы, соколики?!
Поразбежались охотничьи стрекачи, пораспугали заячьих, погнались за ними в азарте: — Ура! Ату их! Ату!
Куда погнали? Зачем они им? Никто ничего не понял. Только не стало с той поры у местных зайцев ни одного стрекача. Если уж и вправду опасность какая–то намечается, заяц, конечно, побежит потихонечку. С оглядкой: мол, а стоит ли того? Не ложная ли тревога?..
Жил–был ураганный ветер. Вот уж кто шалить любил, силищу свою показывать: то урну перевернет, то камушками да песком в окна кидается, то зонтики из рук вырывает. Ох, и натерпелись от него, ох, и на него наворчались!
А потом начал он слабеть, смирнеть, стихать, еле шевелиться, и, однажды, исчез. Только записку оставил. Заметила записку туча. Отправила за ней пару дождичков. Те, как прочитали записку — так расплакались, что все буковки на бумаге расплылись и пропали. Очень уж впечатлительные они были: чуть что — сразу в слёзы. А когда дождики сообщили туче о том, что там прочитали, она тоже сразу нахмурилась, громыхнула с горя и объявила:
— Слушайте все! Этой ночью все мы, кто есть, понесли большую потерю. От нас ушел ветер… Был он громким, озорным, творил большие дела, а ушел скромно, стараясь никому не помешать, никого не потревожить. Оставил записку. Просил устроить похороны, как подобает…
И туча разрыдалась.
Березка от услышанного в себя прийти не может, стоит, как вкопанная. Вспоминает, как вчера ещё он ей листочки ласкал, как шептал что–то нежное–нежное… Ах!..
Воробьи–непоседы чирикают, обсуждают:
— Ну, и что–что–что что ушёл! Как ушёл, так и вернётся!..
Туча так глянула на них, что они тут же и разлетелись кто куда.
Начали ветер хоронить. Гроб заказали, музыку, венки. От товарищей, от соседей, от соратников, всё, как положено. Где кладбище, правда, никто толком не знает, да, и где сам виновник события… впрочем, о нем плохого не вспоминали, это ж ветер: ну, что у него в голове может быть?! Попросил похоронить, значит, надо уважить.
Пошли куда глаза глядят: кто в лес, кто по дрова. Тележку с пустым гробом далеко слышно. Подходят к морю. Море тихое — ветра же нет. Куда дальше идти?
Вдруг вдали потемнело море. Движется по нему что–то — быстро–быстро. Опомниться не успели, а оно уже тут. Воду мутит, волнами играет, со скалы прыгает! Так это ж ветер!
Опять туча нахмурилась:
— Ах, так ты нас уважаешь? Что за безобразие! Опять подшутил?!
А в ответ слышится:
— Не сердитесь, пожалуйста. Меня дедушка прислал к вам, а на словах просил передать, что он помнит о каждом и что всех очень–очень–очень любит. А ещё он приказал мне служить вам, как служил ещё дедушкин дедушка, как все–все ветры, слушаться вас, помогать вам, петь для вас, развлекать, чтобы скучно не было, чтобы улыбались всегда.
— Как ему там? — прошелестела березка, затрепетав в ожидании ответа, и вдруг почувствовала, как кто–то невидимый целует каждый её листочек, нежно–нежно… Вот так…
Жила–была Порция. Имя такое есть. Вот девочку так и звали. Одна–одинешенька жила. Папа на работе. Мама в магазин ушла. Бабушка на диване спит. И стало ей скучно. И пошла она в лес. Дремучий. Где волки живут. Идёт одна Порция по дорожке, по тропиночке в самую глухомань.
А вот и волки. Ой, как страшно! Видят волки: идёт Порция одна. Хорошо. Но мало. И не стали её есть. Говорят: одной Порцией на всех сыт не будешь, тем более — такой маленькой. Пусть подрастет сначала. А там посмотрим.
Идёт Порция дальше и плачет. Обидно ей: мало того, что одна–одинёшенька, так её даже волки есть не хотят! Шла–шла и сама проголодалась. Видит: яблочко на дорожке лежит. Наклонилась его подобрать, а оно — возьми да покатись. Порция за ним. А оно ещё быстрей. И Порция быстрей. А яблочко — вприсядку, вприпрыжку! Ух, ты! Опаньки! Катится и хохочет, как от щекотки. Нет, чтобы человека чин по чину смирно дожидаться, нет — усвистало, упрыгало — ветру не догнать!
Осерчала Порция на лес, на волков, на яблочко. Не пойду дальше. Домой хочу! Эгей! Эгегей!!! А где дом родной? Ни дома не видать, ни дороженьки… Вот оно как — за яблочками–то гоняться!
