Стала Порция сквозь дремучие дебри пробираться. Кусты трещат, ветки гнутся, паутинки рвутся, паучки разбегаются. Ох, ты! Колготки порвала. Баба нахмурится. Мама расстроится. Один папа ничегошеньки не заметит. Обрадуется только доченьке. Но это пока не в счет. Что делать–то, а? «Да, лучше б меня волки съели!» — огорчилась Порция. Стыд–то какой — в рваных колготках ходить!
Погоревала она, погоревала и слышит, как впереди что–то шумит тихонько. Не перестаёт никак. Подошла ближе, кусты раздвинула: Ну, и дела! Какая река огромная, широкая, ни перепрыгнуть, ни перелететь, и назад ходу нет, сзади кусты стеной сомкнулись. Направо — бережок. Налево — бережок. Куда идти? Всё кругом одинаково.
А не пойду я никуда больше! Сидит Порция на бережке, камушки в воду кидает. Много накидала. Целую гору. Взобралась она на эту гору и дальше камушки из–под себя вперед покидывает. И на следующую накиданную гору перешла. И ещё раз. И ещё. Оглянулась: а она уже посреди реки на каменном своем рукотворном острове, а бережок–то далеко, а другой — тоже не близко. Испугалась Порция. Бегает по острову, рыбу криками нервирует.
Услышали Порцию рыбаки. Заволновались: из–за её криков весь клёв пропал! Что ты будешь делать с этими девочками! Позвонили они в город папе, маме и бабушке тоже. Нажаловались.
Сидит Порция на самой вершиночке острова. Грязная. Голодная. Колготки рваные. Тихо–тихо сидит. Даже не плачет. Ой, жалко–то её как!
А вдали красивый белый корабль появился. И прямо к Порции плывёт. А на корабле том и мама, и папа, и бабушка — платочками ей машут. Радуются, что нашли. Счастливые.
И что интересно: никто–никто на Порцию так даже и не нахмурился. Вот как все по ней соскучились. И вовсе она не одна, оказывается, и всем–то она нужна. Вечером выбежала на минуточку во двор, а там, в дальнем углу, волки стоят, смущаются, цветы в лапах держат.
— На, Порция, это тебе. Мы тебя никогда есть не будем, мы дружить пришли. Можно?
— Конечно, — смеётся Порция, — в гости заходите, чаю с конфетами попьём, слышите, как у нас весело: это яблочко хохочет, надрывается. Хорошо, что я его тогда не поймала…
Все что–нибудь или кого–нибудь заводят. У одних заводы заводятся, у других заведения, у третьих часы, у четвертых привычки, у пятых — собачки, кошечки, попугайчики, а у кое–кого — даже крокодильчики или ещё чего похлеще. И все от этого становятся богатыми, довольными или озабоченными. Все–все! И только у нашей маленькой сказочки до сих пор ничегошеньки не завелось: ни блох, ни родственников, ни привычек.
Жила маленькая сказочка по чужим домам, куда её приглашали на ночь детей поразвлечь перед сном да себя показать. Хоть и маленькая, а настоящая! И все на неё дивились да любовались.
А потом все ложились спать, а сказка всю ночь тихонько бродила по спящим комнатам неприкаянная и ждала рассвета, чтобы улететь, потому что на рассвете у неё ненадолго вырастали прозрачные легкие крылышки, как у тёти феи из соседнего подъезда. Только у тёти феи они были ненастоящие, а из детского театра, где она работала на работе. А у нашей сказочки — настоящие, волшебные.
Днём сказочка спала под ракитовым кустом или в колодце, или в печной трубе, в общем, где придётся. А вечером её опять куда–нибудь звали. Есть и пить она не просила, в душу хозяевам не лезла: делала своё дело и опять на рассвете улетала. А питалась она солнечным да лунным светом. И холод ей был не страшен, и зной — нипочём.
И вот однажды её пригласили в дом. Как обычно, на вечер. Но, когда она пришла, в доме никого не оказалось. Ни хозяев, ни их детей. А на столе в гостиной записка детская лежит. И вот что там написано:
«Дорогая сказочка! Наши папа и мама в детстве очень любили тебя, почти как мы. И все мы видели, что у тебя нет своего дома, и что ты очень скромная и гордая, подарков не примешь. А сегодня мы все уезжаем далеко–далеко, мы будем жить в далекой сказочной стране. Мы любим наш дом, но мы не можем увезти его с собой. Вот ты и живи в нём. И береги его. Он хороший. Папа уже завёл машину и зовёт нас. Прощай, наша миленькая добрая сказочка! Мы всегда будем помнить о тебе…» На этом запись обрывалась.
Сказочка совсем растерялась в старинном трехэтажном большом особняке, который так неожиданно у неё завелся. Так сильно растерялась, что долго–долго ходила по комнатам и этажам и собирала себя по крупицам, растерянную везде. Приближался рассвет. А улетать никуда больше не нужно. Представляете? Как быть?
И вдруг она услышала, как на улице, прямо за дверью, кто–то маленький горько плачет. Сказочка открыла дверь и увидела крохотную дрожащую от холода весну. Она была не больше зайчонка.
— Что с тобой?
— Простите, пожалуйста. Меня вчера утром позвали птички–невелички. И я шла, шла сюда почти весь день и пришла — светлая, радостная. А тут эта бабушка зима как налетит на меня, как завьюжит: «Ты что так рано? Обманули тебя твои невелички! А ну, проваливай!» А куда мне идти ночью–то? Так вот и съёжилась, заледенела от мороза… Никому–то я не нужна!
