— Не могу. За исполнение добрых желаний можно брать только улыбки. Поскольку у тебя так много больных органов, то придётся каждому из них свое желание загадывать. А так как кроме рта никто из них улыбаться сам не умеет, то придется вам, ваше величество, расплачиваться улыбками за всех.
Полдня король старательно улыбался доброму волшебнику на гороховом стручке. Когда он, наконец, полностью расплатился, волшебник начал узнавать заветные желания всех его частей тела: и носа, и ушей, и каждого глаза, и спины, и шеи, и ног, и рук… Все их пожелания волшебник аккуратно записал в блокнотик и улетел домой тем же способом, каким появился.
Утром королю Охохонюшке стало совсем плохо. Он уже и ходить не мог, и говорил тихо, из последних сил. Прилетел дедушка–волшебник, осмотрел больного и говорит:
— Всё ясно. Недолго вам осталось, ваше величество…
— Спасибо, утешил… Стража… Кх–кх–кх…
— Болеть недолго, потому что я понял, что произошло. И знаю, как это исправить.
— Стража…отбой… Говори скорее. Помираю.
— Нос просил здоровья только за себя, уши — каждое за себя, даже каждая волосинка на голове просила хорошего только себе одной. Выходит, лично себе они много хорошего желали, а другим — ничего. Но ведь все они — части тела одного человека! И как ему может быть хорошо, если всё, из чего он состоит, только лично о себе заботится?! Только о своем здоровье! Только о своем счастье! Но как, например, ваш нос может быть счастлив, если все вокруг — щеки, глаза, шея — не–счастливы и больны? Как? Никак.
— Вы состоите из них, и вы улыбались мне вчера по–доброму целых полдня за всех их, не деля на лучшие и второстепенные. Я подскажу вам. Всё, что в вас болеет, должно очень стараться в пожеланиях здоровья всем своим соседям, и всему вашему телу в целом. Другим! А не себе! Потому что все они вместе, только все вместе — и есть король Охохонюшки Двенадцатый! Только всё должно быть искренне и по–честному!
Так и случилось. Уши попросили здоровья для шеи, носа и глаз, и для рук, и для ног, и для каждого королевского пальчика. И так остальные — тоже. И король начал оживать и здороветь, перестал охать, глаза его заблестели, руки и ноги задвигались все лучше и лучше.
Вскоре он был самым счастливым королем на свете, переменил имя и основал новую королевскую традицию: отныне каждый новый король назывался не Охохонюшки, а Тритатушкитритата Первый — Второй-Третий и так далее!
А добрый волшебник улетел по делам и больше не возвращался. У Хохотунчикова — много работы на белом свете.
Прилетели жужжалки. Начали жужжать. Поначалу так, не очень чтобы. Жу… Жу… Вяло как–то, не по–своему, не по–настоящему…
Привет, жужжалки! Почто прилетели?
Да, так, пожужжать, на мир поглядеть. Идите к нам, мы жужжалочки хорошие, мы никого не трогаем!..
И правда, никого не тронули, всё погрызли, полузгали вокруг. Им–то что: зубоньки крепенькие, без разницы — чего грызть да кого лузгать. Любое сгодится, лишь бы не трепыхалось, не ерепенилось.
Попался жужжалочкам ревун ночной. Они его грызть, а он им реветь на всю округу: труба трубой!
Жжжжж. Бу–бу–бу. Жжжжж. Бу–бу–бу. Жжжжж. Бу–бу–бу.
Всем надоели, спать невозможно. Ну, что…
Вызвали дворника. Он хоть и поворчал, что ночь кругом, но раз уж позвали, за дело крепко взялся. Как заорал громким голосом суровые слова про жужжалок и ревунов, так те живо разлетелись.
Вот он у нас какой, дворник–то! Героическая личность, можно сказать. Всем пример!
Потеряли жужжалки ревуна с перепугу. Он–то рад радешенек, что спасся. А им обидно, да делать нечего, и так эвон — сколько мусора налузгали. Прячутся от дворника, боятся, что убирать заставит. И заставил. Исхитрился.
Летели жужжалки домой восвояси. Восвояси у них хорошие, в каждом уголочке семечки кучками лежат, лузгай — сколько хочешь. Нет же, опять на чужое позарились, заприметили на дороге мешок большой. Что там? А там семечки! Чужие чьи–то, не свои. Ух, как налетели зубатенькие, только поживиться собрались, а храбрец–дворник тут как тут! Это он им нарочно подложил семечек! Всех переловил, каждой по метёлке выдал и — ну–ка, улицы подметать.
В следующий раз наука будет: на улице не сори — раз, и чужого не бери — два. Опять же: дворник — молодец!
Жила–была одна очень печальная печаль. Ходила она никому не нужная, мучилась, слёз нарыдала море–океан, подошла к морю своему и решила в него броситься. Разбежалась хорошенько, чтобы поглубже упасть, споткнулась и упала. Не в море, а там, где споткнулась.
Собралась толпа народа смотреть, как печаль топится. Хохочут, радуются, подмигивают друг другу. Встала печаль, губки надула: уйдите, говорит, а то топиться перестану.
Все сразу разбежались.
Сняла она туфли, дорожку беговую свою почистила, чтобы больше не спотыкаться. Разбежалась. Бултых в воду. И плывёт. Забыла, что плавать умеет. Народ приуныл. Уйди от нас, кричат, обманщица!
Стыдно стало печали. Решила она со стыда сгореть. Набрала стыда хворостом вязанок двести. Или триста. Никто не считал. Подожгла. Ждёт. Стыд горит. А она нет. Вот позорище–то какое!
