Старого Наполеона вынесли на руках и оставили на скамеечке возле дома. Он смотрел на закат и медленно покрывался печалью. «Я так одинок», — думал он, — «Никто меня не понимает. Сохну тут от тоски. Как увидят меня сейчас, как налетят отовсюду, так ведь и заклюют вовсе. Эх, жизнь! Говорили, что любят меня, уважают! А на самом деле что? Так и норовят съесть живьём! Нет! Не вернусь домой! Лучше здесь в одиночестве исчахну! Бедненький я, бедненький!»
Так думал Наполеон, пока к нему не подкрались. А тут ещё, как назло, у него от горя–печали бдительность притупилась, потопталась она, потерянная, и ушла. К тем, кто её способен оценить по достоинству! Она бы так и сказала Наполеону, если бы он хоть какое–то внимание ей уделил.
В общем, ушла бдительность, а подкравшиеся — тут же выскочили из засады и почти вежливо говорят ему:
— Руки вверх!
— Какие руки, ребята? У меня и ног–то нет!
— Как нет? Ты кто?
— Я? Наполеон.
— Бутерброд, что ли?
— Нет, пирожное.
— А–а–а! Вот оно что! Ну, мы тебя съедим.
— Не ешьте меня. Я старый.
— Так что ж ты тут тогда сидишь? Людей травить собрался? Как не стыдно. Постеснялся бы в таком–то возрасте!
— Мне грустно. Я печалью покрылся, разве не видите?
— Ого! И правда. Пойдём–ка мы лучше отсюда…
И тут они, действительно, ушли. Но если не везёт, то уж не везёт по–крупному. Только собрался старый Наполеон сохнуть, как на него начали падать крупные неприятности. А кому приятно, когда дождик капает? Совсем у Наполеона нервы сдали! Мякнуть начал и смываться. Сначала были крупные отдельные капли, а потом: как хлынуло, как понесло!.. Нет, не как из–под крана, а скорее, как из брандспойта.
Через несколько минут всё кончилось: и ливень, и Наполеон. И никто его не съел. И скамейка чистая. И тоска куда–то растворилась. Плывут ночные облачка по небу. Свежо. Хорошо.
— А что было, когда ничего ещё не было?
— Как это «ничего», сынок?
— А, так вот. Когда я ещё не родился, ты ещё не родился, и никто ещё не родился?
— Совсем никто?
— Ага!
— Понятно, тогда земля была пустая, горы на ней, моря–океаны, реки большие и малые, трава, леса и луга, звери и птицы, ой прости… Их ещё нет, но они скоро уже будут.
— Нет, нет, нет! Так не считается! Если нет никого, значит, никого нет: ни зверей, ни птиц, ни травы, ни леса!
— Ладно. Остаются горы, вулканы, реки, моря, пустыни…
— А они что: всегда были? А вот когда их не было, то что было, а?
— Ой, какой ты дотошный! Ладно. Когда–то ничего этого не было. И земли тоже. Только бескрайнее темное небо и звёздочки на нём, и солнце в огромном газовом облаке пыли…
— Точно?
— Не знаю, умные ученые люди так говорят.
— Раньше они тоже так говорили?
— Нет, раньше по–другому.
— А вдруг они и потом опять по–другому скажут?
— Всё может быть. Может, в шахматы поиграем, раз уж ты такой рассудительный?
— Ага, ты что думаешь: я маленький, да?
— Почему? В шахматы и взрослые играют.
— Я не про то!
— А про что?
— Как про что? Ну, ты же не ответил на вопрос! Ну, пожалуйста! Скажи: что было, когда ещё ничего не было?
— Чего «ничего»?
— Ну, совсем ничего: ни звёзд, ни неба, ни солнца!
……………………
— И что ты молчишь? Не знаешь? Ответь же мне!
— Я тебя люблю.
— Ну, вот опять. Я же серьёзно спрашиваю!
— Я тебя люблю, сынок.
— А что было?
— Это и было, сынок. Всегда. Даже когда не было ничего…
Собрались как–то вечером скобняки на жайляу. Двое. Один — молодой–молодой. Другой — старый. На жайляу идти далеко–далеко, подниматься высоко–высоко. Тропинка узкая, пропасть глубокая. Крутовато подниматься. Идут. Молодой впереди бежит. Старый отстал совсем, за спину держится, не может ходить. Шёл–шёл, совсем устал, решил постоять. А молодой бежит, не смотрит назад. Только голос слышно:
— Дошёл! Добежал! Вот и жайляу уже рядом.
Покряхтел старый, проворчал что–то и тоже пошел вверх потихоньку. Наверно, целый час шёл. А куда спешить? Ночь. Темно. Новолуние. И зачем вообще идти надо было, на ночь глядя? Вот же молодой! Вечно торопится!.. Не думает о других. Так, ворча, и поднялся. Огляделся.
— Эй! Ты где?
— Здесь я! Вот он.
— Ты куда меня привёл?
— А что?
— Это же не наше жайляу!
— А чьё?
— Ачье! Ачье жайляу это! Сейчас ачьё придут! Что делать будем?? Они злые! Увидят чужаков — и спрашивать ни о чём не станут — затопчут и всё!
— Ачьё? А кто это?
— Да, есть тут такие… Пасутся по ночам. Сейчас как раз их время.
— Может, назад побежим?
— Поздно. Ты–то прыткий. Может, ещё спасёшься. Беги. А мне, старому, поздно. Не успею. Не дойду. Пропал я.
— Ты, что, дедушка! Я тебя не оставлю. На себе понесу.
— Ага, оба в пропасть и свалимся. Хорошо придумал. Пусть хоть кто–то один спасётся. Беги, сынок.
Ай, поздно! Тут камешки сверху посыпались, ачьё спускаются, воздух ноздрями нюхают, фырчат между собой:
— Неужели кто–то посмел наше жайляу занять? Ну, мы ему покажем! Ну, поплатится он за это сейчас!
Скобняки от страха оба легли наземь и уши прижали, чтобы не дышать. Скобняки обычно ушами дышат, а носом слушают. Порода такая.
