Соображения эти весь день преследовали несчастного портного; с ними он и заснул. Когда же утром он проснулся и взгляд его упал на спящего рядом с ним Омара, может быть, грезившего в тот миг о верном счастье, у него разум помутился от зависти. Хитростью или насилием он должен был овладеть тем, в чем отказывала ему судьба. Кинжал, знак признания возвращенного принца, торчал за поясом спящего; Лабакан вытащил его с злобным намерением всадить в грудь владельца… Но мысль об убийстве тотчас же устрашила мирную душу подмастерья. Он удовольствовался тем, что насмешливо посмотрел на обманутого принца, сунул к себе кинжал, взнуздал коня Омара и прежде, чем тот проснулся и осознал свое положение, вероломный спутник был уже на несколько миль впереди.
Был как раз первый день священного месяца Рамазана; значит, Лабакану оставалось четыре дня, чтоб добраться до колонны Эль-Серуджа. Хотя местность, где стояла колонна — он хорошо ее знал — была всего на два дня пути, он все-таки спешил доехать, чтоб предупредить настоящего принца.
К концу второго дня Лабакан увидел вдали колонну. Она стояла на небольшом холме среди равнины и видна была часа за два — за три впереди. Сердце Лабакана громко стучало; хотя ему за два дня было достаточно времени, чтоб подготовиться к своей роли, но все же совесть нисколько мучила его. Он утешался, однако, мыслью, что рожден быть принцем и потому берет от судьбы лишь должное.
Местность вкруг колонны Эль-Серуджа была совсем пустынна и новому принцу пришлось бы плохо насчет пропитания, если б он не имел осторожности запастись на несколько дней. Поэтому он без боязни расположился с лошадью в тени пальм и стал ждать.
К полудню следующего дня на равнине по дороге к колонне Эль-Серуджа показалась значительная толпа со множеством коней и верблюдов. Все остановились у подножия холма, на котором стояла колонна, и разбили палатки. Лабакан подозревал, что вот эти люди собрались, вероятно, ради принца, и с удовольствием сразу показал бы им будущего властителя, но сдержал свое страстное желание выступить в новой роли; ведь свидание было условлено на следующий день.
Первые лучи солнца пробудили безумно счастливого Лабакана. Наконец-то настал счастливейший день его жизни и он вырвется из своей низкой доли прямо в объятия царственного отца! Пока он седлал лошадь, у него мелькнуло, конечно, в уме неблагородство поступка, горе, может быть, отчаяние обманутого Омара, но жребий был брошен; что суждено, то должно свершиться. К тому же самолюбие подсказывало ему, что он достаточно красив и статен для сына любого властителя. Ободренный подобными мыслями, он смело вскочил в седло, собрал всю свою храбрость, чтоб пустить коня в галоп и через четверть часа стоял у подножия холма. Он вынул кинжал принца Омара и пешком поднялся к колонне. Там стояло шесть мужчин, а среди них высокий старик с благородною величественною осанкою; великолепный кафтан, расшитый золотом, пояс из белой кашемировой ткани, белоснежный тюрбан, украшенный драгоценными камнями, все обличало в нем знатного человека.
Лабакан подошел прямо к нему, низко поклонился и сказал, подавая кинжал: «Я тот, кого вы ищете!» «Хвала пророку, сохранившему тебя», — отвечал старик со слезами на глазах. — «Обними старика отца, возлюбленный сын мой, Омар.» Мягкосердечный подмастерье был так тронут торжеством встречи, что, сгорая от волнения, а также и стыда, упал в объятия старого князя.
Минута восторга была кратковременна; не успел он освободиться из объятий царственного старца, как на равнине показался всадник. Он несся прямо к холму. И всадник и конь представляли странное зрелище. Конь из упрямства или от усталости упирался насколько было сил; он шел ни шагом, ни рысью, лягался, спотыкался; ездок же погонял его и руками, и ногами. Лабакан тотчас же узнал почтенную Мурву и настоящего принца Омара; но дух лжи так крепко вселился в него, что он решил, не дрогнув, отстаивать незаконно присвоенные права.
Уж издали видно было, как всадник что-то махал рукою; теперь он достиг холма, соскочил с лошади и в один миг был у колонны. «Стойте, стойте», — кричал он, — «кто бы вы там ни были! Не поддавайтесь обману! Я зовусь Омаром и ни одному смертному не позволю злоупотреблять моим именем».
На всех лицах изобразилось недоумение; особенно был поражен старик. Он вопросительно смотрел то на того, то на другого. Лабакан с трудом пересилил волнение: «Великодушный повелитель мой и отец!» — сказал он, — «да не смутят тебя слова несчастного. Это, насколько мне известно, один сумасшедший портной из Александрии. Его зовут Лабакан. Он достоин жалости, а не гнева».
Слова эти привели принца в ярость. Он бросился на Лабакана, но присутствующее бросились между ними. «Ты прав, сын мой», — сказал тогда старый князь, — «несчастный помешался; свяжите его и посадите на верблюда; может быть, возможно еще вылечить бедняка».
Ярость принца улеглась и он со слезами бросился к отцу: «Сердце говорить мне, что ты мой отец; памятью матери умоляю выслушать меня!»
