По пути домой султан все время ломал себе голову, что бы могло быть в ящичках? В них не было замков, а, между тем, они не открывались да и надпись ничего не объясняла. На одном стояло: «Честь и Слава», на другом: «Счастье и Изобилие». Султан подумал про себя, что обе надписи настолько соблазнительны, что даже он затруднился бы выбором.
По приезде он тотчас же призвал к себе султаншу, сообщил ей слова феи, и у султанши вспыхнула надежда, что тот, к кому влекло ее сердце, сумеет выбрать ту шкатулку, где кроется доказательство его царского происхождения.
Принесли два стола, поставили их перед троном султана; султан собственноручно положил на них шкатулки, затем взошел на трон и кивнул невольнику открыть двери зала. Оттуда хлынул целый поток блестящих басс и эмиров государства; они заняли места на роскошных подушках вдоль стен.
Когда все успокоилось, султан второй раз махнул рукою и ввели Лабакана. Он гордо прошел через залу, преклонился перед троном и спросил: «Что прикажет отец мой и повелитель?»
— «Сын мой», — заговорил султан, — «возникли сомнения насчет законности твоих прав на это имя. Один из этих ящичков содержит доказательства твоего истинного происхождения; выбирай со спокойным сердцем. Я не сомневаюсь, что ты выберешь настоящее!»
Лабакан выпрямился и подошел к шкатулкам; он долго разглядывал их, наконец, сказал: «Отец и милостивый повелитель! Что может быть выше счастья быть твоим сыном? Что может быть благороднее изобилия твоей милости? Я выбираю «Счастье и Изобилие». — «Мы узнаем потом, так ли ты выбрал, а пока садись рядом с бассою Медины», — сказал султан и снова махнул невольнику.
Ввели Омара. Взгляд его был мрачен, лицо печально, и появление его возбудило всеобщее участие. Он преклонился перед троном и стал ждать распоряжения султана.
Султан указал на ящички и велел ему выбирать.
Омар внимательно прочел обе надписи и с горечью сказал: «Последние дни убедили меня насколько непрочно счастье и обманчиво богатство. Они показали мне также, что в груди каждого человека живет несокрушимое благо —
Он положил руку на выбранную им шкатулку, но султан остановил его и сделал знак Лабакану тоже подойти и положить руку на свой ящичек.
Тогда подали султану сосуд с священною водою из колодца Земзем в Мекке; он омыл руки, повернулся лицом к востоку, распростерся ниц и молился: «Бог отцов моих! Ты, который столько столетий хранил род наш чистым и нерушимым, не допусти, чтобы недостойный опозорил имя Абассидов! Охрани моего сына в час тяжелого испытания».
Султан встал и снова сел на престол.
Все присутствующие замерли от ожидания; задерживали дыхание, чтобы не нарушить тишины; задние ряды вытягивали шеи, чтобы что-нибудь видеть, и все взоры с напряжением устремились на шкатулки.
— «Откройте ящички», — приказал султан и вмиг крышки сами собою отскочили.
В ящичке Омара лежала на бархатной подушке крошечная корона и скипетр; в ящичке Лабакана — большая игла и моток ниток. Оба поднесли шкатулки султану. Султан взял корону в руки и, как только он прикоснулся к ней, она стала расти и расширяться, пока не приняла размеров настоящей короны. Он возложил ее на голову коленопреклоненного Омара, поцеловал его в лоб и посадил по правую руку рядом с собою. Лабакану же сказал: «Видно права пословица: знай сверчок свой шесток! Приходится тебе сидеть над своею иглою. Хоть не заслужил ты моей милости, но за тебя просил кто-то, кому я сегодня ни в чем не могу отказать; потому дарю тебе жизнь, но советую тебе поторопиться покинуть мой край».
Пристыженный, уничтоженный подмастерье не в силах был вымолвить слова; он бросился на колени перед принцем и залился слезами: «Простишь ли ты меня, принц?» — воскликнул он.
— «Будь верен другу, великодушен с врагом, вот гордость Абассидов», — отвечал принц, поднимая его, — «иди с миром». — «Узнаю сына своего!» — с волнением проговорил султан и опустил голову на грудь Омара; и все эмиры, и басса и все знатные страны́ повскакали с своих мест и кричали «ура!» царскому сыну. Лабакан же с своей шкатулочкою под мышкою воспользовался суматохою, чтоб ускользнуть из дворца.
Он прошел в конюшню, оседлал свою почтенную Мурву и поплелся домой, обратно в Александрию. Кратковременная блестящая жизнь принцем мелькнула перед ним как сквозь сон; не будь при нем роскошного ларца, он сам бы не поверил, что все случилось наяву.
В Александрии он прямо отправился к дому прежнего мастера, привязал лошадь к двери и вошел в мастерскую. Мастер даже не узнал его сразу, почтительно раскланялся с ним, спросил, чем может ему услужить; но когда внимательнее рассмотрел гостя и узнал своего Лабакана, он разом рассвирепел. На крик сбежались подмастерья и ученики, все яростно набросились на несчастного, толкали, щипали его, колотили его мерками, кололи иглами, тыкали острыми ножницами, пока он не упал в изнеможении на кучу старого платья.
