— «С удовольствием, вон оно стоит», — засмеялся цирюльник, а вместе с ним засмеялись все бывшие в магазине. — «Как не дать посмотреться такому статному красавчику. Шейка лебединая, ручки, что у королевы, носик — краше не бывает! Чваниться не годится, но все же посмотритесь, полюбуйтесь: пусть не думают, что я от зависти не даю вам смотреться». Новый взрыв хохота встретил его слова. Яша подошел к зеркалу. Слезы выступили у него на глазах. «Да, ты могла не узнать меня, мама дорогая, — сказал он себе, — не таковым был твой Яша в счастливые дни, когда ты гордилась им». Глазки его сузились, как у морской свинки, нос неимоверно разросся и прикрывал рот до подбородка, шея как бы совсем исчезла, голова плотно сидела в плечах и только с трудом мог он повернуть ее на сторону. Тело было не больше, чем семь лет тому назад, но тоже разрослось в ширину; спина и грудь высоко выгнулись и напоминали плотно набитый мешок. Все это грузное туловище сидело на тоненьких детских ножках. Зато руки висели как плети вдоль тела и были величиною как у взрослого человека: он почти мог достать, не нагибаясь, до пола своими длинными, как паучьи лапы, пальцами. Вот каким стал прелестный маленький Яша.
Он вспомнил то утро, когда старуха подошла к его матери на рынке. Все, что ему было так противно в ней, длинный нос, уродливые пальцы, все это было теперь у него; не хватало только длинной дрожащей шеи.
— «Достаточно насмотрелись на себя, принц?» — спросил цирюльник, подходя к нему. — «Право, на заказ такого как вы не придумаешь. Знаете, что я вам предложу, крошка? Хотя цирюльня моя недурно идет, но с некоторого времени не так хорошо, как бы мне хотелось. Дело в том, что мой соседь, цирюльник Таум, нашел себе где-то великана и переманивает публику. Великаном быть не велико искусство, а вот таким как вы человечком — иное дело. Поступайте ко мне на службу: вы получите квартиру, еду, одежду, все что требуется. Стойте в дверях и приглашайте зайти. Будете мыльную пену взбивать, полотенца подавать… Увидите, мы прекрасно сойдемся. Ко мне народ валом повалит, а вы немало на чаек выручите».
Предложение глубоко возмутило несчастного карлика. Пришлось, однако, молча стерпеть насмешку. Он спокойно ответил цирюльнику, что у него нет времени для подобных услуг, и вышел из магазина.
Хотя злая женщина подавила рост Яши, но развитая его духа задержать не могла; он слишком хорошо это чувствовал. Он чувствовал, что сделался гораздо умнее и сообразительнее, чем семь лет тому назад. Не потеря красоты, не уродство смущало его: он плакал лишь о том, что его как собаку прогнали из дома отца. Разве попытать еще раз счастья у матери?
Он пришел снова на рынок и просил мать выслушать его терпеливо. Он напомнил ей тот день, когда ушел за старухою, напомнил ей разные случаи из своего детства, рассказал, что семь лет прослужил у колдуньи в образе белочки, что превратила она его в наказание за его насмешки. Анна не знала, верить или нет. Насчет детства — все было верно, но как поверить, что он семь лет был белкою? Какие там волшебницы? Все это выдумки одни. К тому же один вид карлика внушал ей отвращение и она не решалась признать его за сына. Наконец, она решила обо всем переговорить с мужем, собрала свои корзины и велела Яше идти за нею.
— «Посмотри-ка», — сказала она мужу, — «вот этот человек уверяет, что он наш пропавший Яша. Он мне все рассказал: как был украден у нас, как был заколдован злою волшебницею…»
— «Вот как!» — сердито крикнул сапожник. — «Он все это тебе рассказал? Ах ты, негодяй. Я час тому назад все ему выболтал, а теперь он к тебе идет и за свое выдает? Так ты был заколдован, сынок? Постой-ка, я тебя расколдую!» Он схватил пучок ремней и с такою яростью набросился на карлика, что тот опрометью бросился вон.
Немного на свете сострадательных людей и редко кто придет на помощь несчастному, особенно если в нем есть что-нибудь смешное. Бедный Яша весь день пробродил по городу; никто не приютил и не накормил его. Измученный и голодный он приткнулся к ночи на ступеньках какой-то церкви.
Первые лучи солнца разбудили его; он серьезно сталь раздумывать, как устроиться, чтоб не голодать, раз отец с матерью не приняли его. Самолюбие не позволяло ему служить вывескою у цирюльника, он не хотел обратиться в шута или показываться за деньги. Так что же предпринять? И вдруг вспомнил он про свое искусство на кухне. Он чувствовал, что любого повара за пояс заткнет, и решил воспользоваться своими знаниями.
